Связь времен и поколений

Проза Елены Араповой

Притяжение

Это было в конце девяностых годов двадцатого века. Я бродила по улицам Перми, и кажется, не могла надышаться воздухом той старины, что меня окружала. О старине говорила и особая «купеческая» архитектура некоторых зданий, и изысканные линии фасадов соседствующих с ними строений. Причем, дом купца обязательно отличался от дома общественного деятеля, или художника, по логике вещей имеющего утонченный вкус. Дом купца всегда добротный, но незамысловато выложенный. У человека с художественным вкусом в композиции фасада преобладают стремящиеся ввысь колонны или причудливого вида окна.

Хотя известно, что некоторые купцы побогаче имели возможность строить себе шикарные дома и заказывали архитекторам проекты посложнее. Но в целом, между простецкими домами купцов и изящными строениями людей искусства, которые даже при покупке особняков выбирали жилища, соответствующие своим запросам, прослеживается какая- то связь, корни которой заложены в принадлежности человека к тому или иному социальному слою общества.

При этом не надо забывать, что все мы живем под солнцем, и между теми из нас, в ком живо разумное, доброе, вечное, и кто исповедует одни и те же идеалы, существует еще и межличностное притяжение. И в том, и другом случае, влечет нас всегда то, что близко душе, то, без чего мы не представляем себе жизни. Взять хотя бы Сергея Павловича Дягилева. Начиная с раннего детства, он тянулся к искусству. В данном случае совсем не важно, что в результате он не стал ни музыкантом, ни художником. В частности, вероятно потому, что он отличался чрезвычайной общительностью, в жизни он стал блестящим импресарио. Благодаря ему Европа узнала имена русских художников и исполнителей классического балета.

Поиски дома

Известно, что до 19 лет Сергей жил в Перми, в доме своего отца, Павла Дмитриевича Дягилева. Я не сразу нашла этот дом, спрашивала о нем у прохожих, уточняла адрес, потому что никак не могла поверить, что этот особняк находится в двух шагах от дома, где когда-то проживала моя семья. Я тоже имела счастье родиться в Перми, в городе, где в старинном его центре проживали знаменитые уральские фамилии. Лихорадочный 20-й век закружил в своем вихре и унес нашу семью с пермской земли.

Но позже я сюда вернулась и поселилась в более молодом районе города. Но архитектура древних строений всегда влекла к себе и вызывала во мне трепет. Оказывается, не зря. Возможно, мои предки в детстве бегали в том же дворе, что и Сережа Дягилев. Вот я подхожу к дому Дягилева, что по улице Сибирской, со стороны улицы Кирова.
Судя по фасадам, в конце 19 века в Перми обитали одни купцы и художники. Через строение от особняка Дягилевых стоит дом, некогда принадлежавший купцу Демидову. А с одной стороны моего родительского дома проживали когда-то живописцы вывесок и иконостасов Н. Борисов и А. Расин, с другой – снимала квартиру семья известного пермского художника И.И. Туранского. Все выдающиеся люди Перми немало сделали для города. Но именно о Дягилеве узнала вся Россия.

Начало

Что ни говори, именно начало жизни определяет будущее. У Дягилева жизнь начиналась в Перми, а точнее, в Бикбарде, где у его деда находились винные заводы. В 1879 году Сережу привезли в Пермь, в особняк Дягилевых, где царило искусство, постоянно звучала музыка, проводились литературные вечера. Сережа хорошо пел, и когда подрос, сам стал организовывать концерты и ставить спектакли вместе с друзьями. Пермская газета писала, что в те дни, когда шли концерты у Дягилевых, в городском театре было много свободных мест. А когда маленькая гостиная перестала вмещать всех желающих, зрелища были перенесены на сцену Благородного собрания.

В 1891 году Сергей окончил гимназию. Его ждал Петербург и мир искусств, который он научился с легкостью открывать людям. Именно об этом говорит барельеф на стене его родительского дома: статный мужчина одной рукой придерживает подрамники для картин, а другой приоткрывает занавес.  

Создание журнала

В Петербурге С.П. Дягилев сблизился с художниками-реалистами: с Коровиным, Нестеровым, Левитаном, Серовым. Однажды на выставке, состоявшейся в Европе, Дягилев разместил среди шикарных портретов полотна, показывающие жизнь простых людей. Публика, привыкшая к изысканной живописи, поначалу не поняла этих картин, мало того, была возмущена и растеряна. В этих картинах не было «сахарной пудры», мир в них был настолько реален и правдив, и это обстоятельство несколько отпугивало посетителей.
Критик Страхов даже заметил по поводу этих полотен: «Подворье прокаженных». Дягилев был не согласен, мало того, он настаивал, что картины талантливы. Но пресса молчала. И тогда он решился на создание своего журнала, в котором из 54-х страниц 50 – были иллюстрациями в цвете. Оставшиеся страницы – для критических статей. Дягилев не мог позволить невежам нелестно отзываться о талантливых работах художников. В этом проявляется та связь, которая возникает между людьми, понимающими друг друга с полуслова, в данном случае с полумазка. Сергей добился своего, журнал получил первую премию как шедевр полиграфии. А изнеженная публика поняла, наконец, что эти картины прекрасны и неповторимы, как неповторим в природе каждый миг соотношения света и тени.
И когда В.А. Серов в 1901 году написал портрет царя, и тот становится подписчиком названного журнала, то это обстоятельство не могло не воодушевить посетителей выставок, заставить их поглубже вглядеться в создаваемые реалистами картины.

Начались зарубежные поездки, благодаря которым Европа знакомилась с истинно жизнью русского народа. О художниках-реалистах узнавало все больше людей. Сборы с выставок шли на создание журнала. Дягилев считал, что журнал должен быть товаром, а заодно и показателем хорошего вкуса. Так оно и было. Каждая уважающая себя семья стремилась подписаться на журнал «Мир искусства». Журнал просуществовал до 1904 года.

А что же Дягилев? Куда теперь он направит свои силы? Его сердце всецело принадлежало искусству. И он становится устроителем балетных концертов, а это значит, что теперь он живет балетом и старается проникнуться проблемами известных исполнителей: Вацлава Нижинского, Тамары Красавиной, Анны Павловой. И первое, что я увидела, войдя в музей в доме Дягилева, были портреты вышеназванных артистов.  

Путешествие в детство

Я стою в прихожей дягилевского особняка. В дальнем углу – письменный стол и кресла, а вдоль стен развешаны фотографии, рассказывающие о жизни этой семьи. Вдруг почудилось: открывается дверь и вбегает подросток в белоснежной рубашке с пышным воротом. Глаза его сияют. Он энергично подвигает стул, приглашает присесть, сам садится за рояль. Его пальцы начинают бегать по клавишам, а звонкий голос несется ввысь. Звуки наполняют всю комнату, и мне очень хочется, чтобы это звуковое чудо продолжалось. Но мелодия прерывается. Я соображаю, что музыка доносилась из гостиной. Мне не терпится туда войти, ведь именно там проходили концерты маленького Сережи, а теперь слышится голос преподавателя.

Дело в том, что в этом здании сейчас находится гимназия, и только что закончился урок музыки. Я заглянула в столовую. Стол сервирован старинной позолоченной посудой. Такое ощущение, что хозяева этого дома поджидают гостей. Представилось: за окном послышалось цоканье копыт, прошумели колеса экипажа, и вот у дверей звенит колокольчик, возвещающий о прибытии приглашенных. Оказывается, это звонок с урока. В дверях показалась научный сотрудник музея Инна Борисовна Дектева, и мы входим с ней в гостиную.

Большая угловая комната наполнена дневным светом. У окна – старинный рояль. Я не могу отвести от него взгляда. Когда-то возле него стоял задорный подросток и, довольно поблескивая глазами, исполнял красивый романс. Напротив него стояли резные стулья, на которых восседали люди света. Они аплодировали и засыпали цветами выступающих «артистов», среди которых был и сын хозяина дома. Как же сложилась петербургская жизнь этого избалованного овациями юноши? 

Огонь, вода и медные трубы

В Перми Дягилев постоянно пребывал в атмосфере обожания, и поэтому ему очень трудно было «войти в струю» на новом месте жительства. Сергей познал в Перми, что такое «медные трубы», теперь в Петербурге ему предстояло узнать, как пройти «огонь и воду», что в переводе означает – набраться житейского опыта, которого, по мнению столичных жителей, провинциалам всегда не хватает. Видимо, отчасти поэтому художники скептически отнеслись к самоуверенности Дягилева, высмеивали его гусарство, чем несказанно его обижали. Дягилеву помог случай. Когда назначенный устроитель выставки не справился со своими обязанностями, ему на помощь пришел энергичный С.П. Дягилев, который устроил все в лучшем виде.

С тех пор художники были спокойны: там, где дело касалось организационных работ, Дягилеву не было равных. Как оказалось впоследствии, убеждать он тоже мог, и блестяще. Об этом говорит появление, по-сути, рекламного журнала «Мир искусств», в котором, кроме иллюстраций, печатались и критические статьи. А что за картина висит в гостиной дома Дягилевых? Я спросила об этом у Инны Борисовны. И она ответила: – Когда-то у Сергея Дягилева была коллекция гравюр, картин, икон, и самая любимая из них – «Ангел молитвы». Но, к сожалению, эта икона была увезена Сергеем Павловичем в Петербург и там затерялась. Наш современник Николай Зарубин по сохранившейся фотографии восстановил картину. Он заново написал полотно, и теперь оно украшает наш зал, является «Ангелом молитвы» нашей гимназии.

Кто знает, О чем просил у Ангела молодой Дягилев. Может быть, успеха? Жизнь предоставила ему всего в полном объеме. Как полагается талантливому человеку, он с достоинством прошел не только «огонь и воду», но и «медные трубы». В Перми было признание, В Петербурге – тоже. Несмотря на то, что икона была утеряна, он завоевал признательность не только тех, кого «рискнул» показать, но и всего русского народа, который не сразу, но прозрел. В результате – успех художников был и его успехом.

Магическая связь

Не хотелось уходить из гостиной. Инна Борисовна, видимо, почувствовав мое настроение, продолжала: – Музыка звучит здесь и сегодня, а именно: во время выступления приглашенных артистов и вокальной студии нашей гимназии. Этим мы продолжаем традиции 19 века. Эти вечера каждый раз бывают посвящены одному из певцов или композиторов классической музыки. В этом – связь времен, которая, к счастью, не прервалась.

И сегодня мы наблюдаем еще одну характерную связь, объединяющую родственные души. Это связь поколений, которая существует и поныне, несмотря на разную социальную принадлежность близких по духу людей. И купцы, и заводчики, и деловые люди, не говоря уже о художниках и музыкантах, издавна тянулись к искусству. Именно оно их объединяло под крышей театров, на концертах и в выставочных залах. Здесь находили друг друга единомышленники, зарождались будущие семьи.

Проследим эту связь на примере. Выходец из музыкальной семьи, художник Валентин Александрович Серов, в какой-то мере был обязан своей мировой известностью С.П. Дягилеву, бабушка которого была дочерью управляющего Невьянскими заводами, некогда принадлежащими Прокофию Демидову. А потомок П. Демидова, ученый-геолог А.И. Ефимов, скончавшийся в возрасте 93 лет в Москве, был еще и потомком В.А. Серова, поскольку его мать – двоюродная сестра известного художника. Таким образом, имя Дягилева связывает целую череду фамилий, по-своему прославившихся и принадлежащих к разным социальным слоям общества. Поистине тесен мир, и велика связь времен и поколений.  

Под шумок выбил стекло и... утек в сторону фронта

Проза Елены Араповой

Дело было в местечке близ польского города Калиша. Начальник разведки полка, капитан, натянув на лоб фуражку, накинул на плечо ремень планшета и сел за руль открытой трофейной машины. Рядом с ним расположился боец Иван Юрасов и, поправляя на голове шлем, только что обменянный «на время» у Васьки-танкиста, попробовал возразить по поводу поездки на передовую с помощью колесной техники: «Места здесь незнакомые. Как бы чего не вышло». Но капитан рявкнул: «Вперед!»- и машина рванула с места. Иван сидел на заднем сиденье. Беспокойство не покидало его. И тут... Сидящих спереди срезало одной очередью. Ивана точно какая-то внутренняя пружина подбросила вверх и вытолкнула из машины. Но прежде чем сигануть в кусты, он успел сдернуть с капитана планшет. Немцы погнались за ним на легком танке. Иван нырнул в прибрежные кусты, спрятал планшет, сбросил сапоги и погнал вперед. Но... С техникой, как и с судьбою, не поспоришь.

Его взяли. Привели в Калиш, избили, допросили, подозревая, что он разведчик, но он настаивал, что он танкист: «Не видишь, что ли, шлем на мне?» Немцы снова на всякий случай его избили и бросили в подвал. Но наутро повели себя иначе: стали уговаривать работать на них. В это время по дому, в котором они находились, ударили из «катюши», и немцы попрятались. Иван дождался следующего выстрела, «под шумок» выбил стекло и... «утек» в сторону фронта, туда, где пожаром полыхали зарницы «катюш».

Пришел к своим, но не в свою часть. И началось «хождение по мукам», по допросам. Он помнит чужие, что-то подозревающие лица, требовавшие оправданий и объяснений. Было обидно. Казалось, что он уже доказал своими поступками верность Родине и присяге, но вот, на тебе, не верят.

Сидя в заточении, он вспоминал, как когда-то в Керчи, во время вылазки, при сближении с противником, троих человек прикончил противотанковой гранатой, двоих застрелил, одного заколол во время схватки, иначе бы тот задушил его, затем вскочил на ноги, отбросил тело немца в сторону и побежал как очумелый обратно в расположение части. Что делать? Он остался один. Тут откуда-то выползает немец и наставляет на Ивана оружие: «Хенде хох, русиш!» Ухватился Иван за дуло автомата, отбросил противника в сторону, но уже в следующий момент они вновь бросились друг на друга. Не удержался разведчик и убил врага в поединке, а мог бы привести его к нашим под дулом автомата. Но... пришел «без языка». За это и был премирован... двадцатью сутками ареста, а немного позже – орденом Славы III степени.

«Эх, - вздохнул Иван, перевернулся на жестких нарах временной «тюрьмы» и провалился в сон. Ему снился английский танк «Валентайн», перископ в танке и сам он, Иван, запоминающий расположение немецких войск. Ага, это недавняя разведка, за которую меня орденом грозились наградить... Эх, хорош танк, легкий, подвижный, спрячешься в нем за зародом либо под крышей, в тени дома, и наблюдай себе в перископ. Раздался скрежет отворяемой двери, и чей-то голос произнес: «Вставай. Там какой-то Васька к тебе приехал. И не один. С ним майор».

Оказывается, это был тот самый Васька-танкист, с которым они накануне шапками поменялись, и шлем которого спас Ивана от смерти. Майор забрал Ивана «домой», предварительно отчитав «бдительных» работников «невидимого фронта». Добравшись до места, он заставил Ивана опустить отмороженные ноги в ведро со спиртом, после чего насильно влил в него стакан водки.

И Иван снова встал на ноги. Этими ногами дотопал до Одера. И даже переправился на другой берег. Туда, где уже который час ребята вели изнурительный бой. Кончались боеприпасы, и Иван получил приказ – доставить с другого берега снаряды. Он бросился к реке. А там, на понтонах навстречу двигались подводы. Но в них не было так нужных сейчас снарядов! Кроме того, по правилам, нельзя было ехать навстречу передвигающемуся транспорту. Что делать? Разведчик поднял над собой противотанковую гранату и крикнул что есть мочи: «А ну, все в сторону!» Ему уступили дорогу. И понеслась повозка через Одер, вначале в одну, а затем, уже груженая, в другую сторону. Ну, все, привез. Сейчас бы отдохнуть. Но разгоряченная кровь не сразу успокоилась.

В таком вот возбужденном состоянии и попался он на глаза штабному начальству, которое тут же поспешило опустить молодца на землю: поставили в караул у штаба полка. Вскоре начался ответный огонь противника, начальство юркнуло в укрытие, а Иван продолжал стоять на часах, подставляя свое тело под осколки рвущихся снарядов. На этом война для Ивана закончилась. Но нескончаема Слава. Все три ордена Славы нашли его уже после войны. ©Елена Арапова

Служитель двух муз

Проза Елены Араповой

С жизнью и деятельностью уральских горнозаводчиков Демидовых знакомы многие любители краеведения, но мало кому известно о потомках этой знаменитой династии, наших современниках, оставивших, как и их предшественники, незабываемый след в истории России. Об Адриане Ивановиче Ефимове, мне рассказала при личной встрече его дочь - Елена Адриановна, в ту пору преподаватель МГУ.

А.И. Ефимов, продолжатель рода Демидовых, родился и вырос в семье художников – И.С. Ефимова, потомка Прокофия Демидова, и Н. Я. Симонович-Ефимовой, сестры великого русского художника Валентина Серова. Единственный сын в семье, погруженный с детства в атмосферу творчества и вдохновения, он, тем не менее, выбрал для себя профессию геолога. Решающую роль в этом сыграл известный русский философ и ученый, профессор ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ ФЛОРЕНСКИЙ, частый гость в доме Ефимовых. Он же на первых порах и помогал Адриану Ивановичу «встать на ноги» в науке. Учитель и покровитель Адриана Ефимова, он, как и другие выдающиеся личности сталинской эпохи, закончил свою жизнь на Соловецких островах.

Тридцать лет трудовой деятельности Адриан Ефимов провел в «скитаниях», занимаясь разведкой источников водоснабжения на только что открытых месторождениях Восточной Сибири. Будучи старшим научным сотрудником Института мерзлотоведения, он принимал участие в исследованиях недр Западной и Центральной Якутии, где с 1955 по 1963 годы проводились широкомасштабные буровые работы по разведке алмазных и газовых месторождений. Потомок Демидова был одним из пяти первооткрывателей Якутского артезианского бассейна, доказавших, что под мерзлым грунтом толщиной в четыреста метров находятся залежи пресной воды.

Не обошлось без его участия и строительство Иркутской ГЭС, где он проводил детальное обследование грунта в поисках безопасных площадок под возведение промышленных объектов. Он разработал ряд мероприятий, позволяющих закладывать фундаменты зданий в условиях вечной мерзлоты, а его теоретические расчеты о методах поиска подземных вод в дальнейшем получили свое подтверждение.

Дома, в Москве, где его ждали жена и две дочери, Адриан Иванович появлялся только изредка. Когда он приезжал в отпуск или командировку, в доме наступал праздник. Частенько он появлялся не один, а в компании какого-нибудь «бродяги-балагура». На огонек съезжались знакомые, друзья, и начинался обмен мнениями и новостями, то и дело прерываемый шутками и смехом. В самый разгар вечеринки Адриан Иванович брал в руки одну из кукол, входившую в театральный реквизит его родителей. Гости умолкали и замирали в ожидании преставления – хозяин дома был умелым кукловодом.

После короткого отдыха дома наступала пора двигаться в обратный путь. Так продолжалось до 1963 года, когда Адриан Иванович наконец-то покидает Якутию и переезжает в Москву, где работает в институте гидрогеологии до 1976 года. Им было опубликовано более ста научных трудов, но когда в 1970 году коллеги и общественность выступили с инициативой о присуждении ему ученой степени доктора наук, родное отечество в лице директора отраслевого института эту просьбу отклонило.

Закончив походную жизнь, Адриан Иванович смог заняться историей и искусством, хотя, казалось бы, выбранная им серьезная работа, требующая углубленного внимания, не оставляет места ни для какой лирики. Но Адриан с детства тяготел к творчеству, и судьба справедливо распорядилась так, что половину отпущенного жизненного срока Адриан Иванович изучал земные недра, а другую – всецело посвятил искусству.

Начиная с 60-х годов, он трудится над художественным и литературным наследием своих родителей-художников, готовит к изданию их книги, а с середины 70-х целиком отдается работе с архивами. К тому времени Адриан Иванович уже вышел на заслуженный отдых, и как раз этими годами датированы его письма, пришедшие на имя Н.И. Рябова, бывшего директора Верхнетагильского исторического музея. В письмах он описывает обстоятельства, связанные с разделом имущества между его предками, братьями Демидовыми, после смерти их отца Акинфия. Адриан Иванович помнил о своих «корнях».

Работая над архивами, он, по всей видимости, обнаружил документы, касающиеся Прокофия Демидова, прямым потомком которого он и являлся по отцовской линии. Издавна считалось, что Прокофий избавился от Невьянской группы заводов из-за собственной недальновидности и лени, кроме того, молва приписывала Прокофию характер самодура и пьяницы. И Адриан Иванович, пытаясь восстановить справедливость, убедительно доказывает в печати, что Прокофий был не только меценатом и покровителем наук, но и хорошим ботаником и селекционером. Да, он часто чудачил, но беззлобно, и над его шутками смеялась вся Москва.

Веселость была отличительной чертой его характера, да и его потомок Адриан так же отличался остроумием: его научные статьи и заметки о Прокофии не лишены определенной доли юмора. И, надо сказать, благое дело по «реабилитации» своего чудаковатого прародителя в глазах общественности ему удалась: в Москве уже не первый год проходят «Демидовские чтения», и Ефимовы бывают там желанными гостями.

А.И. Ефимов имел обыкновение все значимые события, касающиеся жизни научного коллектива и своей семьи, закреплять на бумаге, мотивируя тем, что со временем интересные подробности стираются из памяти. И когда в кругу друзей или домашних он принимался читать свои заметки, радости не было границ. Иногда в доме Ефимовых устраивали благотворительные концерты, а как-то перед зрителями выступил поморский писатель-гусляр Б.В.Шергин. Он пел о северном холодном ветре, отважных рыбаках и утлых суденышках, а с портретов безмолвно взирали знаменитые предки Адриана Ивановича – Никита, Акинфий и Прокофий Демидовы.

Что с ней случилось?

Приехав в областной уральский город, я поспешила в гостиницу. Одноместных номеров не оказалось, пришлось довольствоваться компанией, состоявшей из трех человек.
Я вошла в комнату. Две женщины средних лет, сидя за столом, поедали что-то жирное, третья, молодая, приниженно сгорбившись, сидела на краешке стула возле своей кровати. Выдержав паузу, женщины продолжили разговор, прерванный моим появлением:
– Ну и сестра у тебя! Дура какая-то! Вначале вызвала тебя к себе из деревни, а теперь ни с того, ни с сего орать на тебя стала, – обсасывая селедочную косточку, осуждающе сказала одна из женщин, обращаясь к той, что сидела поодаль.
Молодая радостно встрепенулась, повернулась на голос, закивала головой и с готовностью залепетала:
– Да, да, не говорите. Сама вызвала, а теперь… Убирайся, говорит. Ты мне такая не нужна. Что с ней случилось?
И молодая, заломив руки, смущенно поведала, что ее сестра живет с мужем и ребенком в однокомнатной квартире где-то в центре города, при этом – грязнуля несусветная, в доме – по углам грязь, по постели в обуви ходить можно. В мойке постоянно копится посуда, а сама она все время почему-то злится… Кроме того, она, оказывается, плохо смотрит за ребенком и совсем запустила мужа.
Но вот она умолкла, и руки ее, наконец-то успокоенные, повисли вдоль длинного, тощего тела. Женщины, обсосав пальцы после селедки, переключились на тушенку. По всей видимости, процесс поедания пищи доставлял им немалое удовольствие, тем более что он был совмещен с восприятием душещипательной истории.
Наконец, трапеза закончилась. Теперь можно и пообсуждать. В выражениях они не стеснялись: – Ну и тварь! И чего же она звала-то тебя? Нянька или уборщица что ли нужна была? Ну и терпела бы тогда!
– Не говори, прям. И чего чванится? Позвала же. Ну и дрянь у тебя сестра!
Молодая от жалости к себе еще ниже опустила плечи. Голос ее совсем затих. Но… По лицу плавала довольная улыбка.
– Послушайте, – обратилась я к молодой. – А вы пробовали проанализировать и свои поступки тоже? Может быть, это вы что-то делаете не так?
В комнате воцарилась тишина. Видимо, такого вопроса не ожидал никто. Но уже через некоторое время все трое продолжили разговор все в том же духе.
Через полчаса молодая несмело встала и, оправив халат, вышла из комнаты со словами: «Я только позвоню».
Я легла в постель, укрылась с головой и вскоре отключилась. Проснулась уже под утро от стука в дверь. Открыла глаза: светает. Спросила:
– Кто там?
– Это я, – послышался уже знакомый робкий голос.
Я отворила дверь. Длинное, тощее тело недавней "плакальщицы" шмыгнуло мимо меня, и, не раздеваясь, рухнуло в постель.
«Однако, – подумала я. – Если для того, чтобы позвонить, ей понадобилась целая ночь… Похоже, она здесь постоянный обслуживающий персонал. И, скорее всего, сестра об этом узнала первой».

В гостях у Владислава Крапивина

Его книги читают и взрослые, и дети. Откроем любую из них и побываем на необитаемых далеких островах, окунемся в небывалые по своей загадочности приключения, испытаем щемящие по лиричности повествования, чистые возвышенные чувства.

Юношеский морской отряд «Каравелла» организован им самим, потому что он иначе не может жить. Более 30 лет Владислав Петрович, этот замечательный, яркий, энергичный, неуспокоенный человек, ведет свою «Каравеллу» сквозь жизненные штили и штормы.

Дверь мне открыл сам Владислав Петрович: высокий, статный, красивый и моложавый мужчина с вьющимися седоватыми волосами. В прихожей вдоль стен в глубь квартиры тянулись самодельные полки, заставленные снизу доверху книгами.
– У Вас библиотека начинается прямо от порога, – шутливо заметила я.
– Это от тесноты, – просто ответил Владислав Петрович, и мы прошли в кабинет, который тоже был обставлен книгами и… макетами кораблей.
«Наверно, это они с ребятами из «Каравеллы» смастерили», – подумала я, но спрашивать не стала. Владислав Петрович усадил меня в кресло, сам сел на диван напротив, и мы приступили к интервью.

А где же море?

Вика помнила себя лет с пяти. До наступления этого момента она постоянно ощущала на себе чьи-то руки, ее куда-то несли, затем везли, она слышала голоса, что-то отвечала в ответ: все это фрагментами отложилось в памяти, однако ей никак не удавалось упорядочить все происходящее в сознании.
Первое, что она помнит - очень большой водоем, который ей, малышке, казался морем. Мама называла эту воду «рекой Камой», куда они каждый день с удовольствием ходили купаться, потому что жили совсем близко. В памяти запечатлелся шум большого города, скрип трамвайных колес, огромные, до неба, дома, широкие аллеи и улицы, полные машин, и… фонтаны. Все это фрагментами всплывало у нее перед глазами, и Вика думала, что это необыкновенный сон.
Вот огромный зал вокзала, в котором, казалось, потолок поднимался до неба и странно звучал незнакомый голос; потом подошел длинный зеленый вагон, мама, держа Вику за руку, с кем-то попрощалась и вслед за папой они вошли внутрь, туда, где по бокам располагались двухъярусные полки. Вика лежала и слушала перестук колес, доносившийся откуда-то снизу. Она тогда не знала, что этот поезд увозит ее из родного города в неизвестность… навсегда.

Они долго тряслись на ухабах, добираясь на перекладных, до шахтерского поселка, куда ее и маму из большого города увозил папа… И вот они стоят возле большого дома и флигелем и баней. Скрипнула дверь и на крыльце появилась дородная простоволосая женщина, в широких юбках до пят, повязанных сверху фартуком, и со слезами бросилась папе на шею. Вика помнит, как папа все отворачивался от ненужных ему лобызаний, затем вытер ладонью щеку и, неловко переминаясь, в смущении сказал: «Вот... Семью привез».
Женщина с подозрением оглядела приехавших и сказала: «Нук, чо, проходьте чо ли». Вика засмеялась и, взглянув на маму, затараторила: «Мама, почему эта тетя говорит такие смешные слова?» Юбки заколыхались, а их обладательница гневно взглянула на Вику и дернула плечом: «Ишь, гороцка приехала…». Папа сердито сказал: «Это не тетя, это твоя бабушка Маня». Мама смутилась, взяла девочку за руку, повела по высокому крылечку в дом. Бабушка приотстала и со словами «вы проходьте, проходьте, а я тут малую нужду справлю», открыла дверь в огород, встала на грядке, расставила ноги пошире и… Вика услышала, как зажурчала вода. Девчонка обернулась на звук, удивленно вытаращила глаза, но внезапно ощутила толчок в бок: мама поспешила увести ее вглубь сеней дома.
- Мама, а что это было? Почему бабушка пописала в штанки?
- Молчи, Викуся, молчи... (Много позже Вика узнала, что в то время многие бабы в поселке ходили без нижнего белья).
В большой горнице за столом восседал лысоватый дядька, вокруг на лавках сидели молодые тетеньки и дяденьки - так показалось Вике.
- Здравствуй, отец! - сказал Викин папа, пожал руку старцу, затем щелкнул по носу одного из молодых парней, сидевших за столом.
- Привет, гаврики. - Здравствуй, Павлик. Вот мы и дождались старшего брата.
- Да, теперь будем дом строить для моей семьи, - приподнято сказал папа и все засмеялись. Вика, поддаваясь всеобщему веселью, радостно завертела головой и спросила:
- Мама, а сегодня мы пойдем на море купаться? Мама неуверенно посмотрела на папу и сказала: «Нет, здесь нет моря, деточка…»
- Да здеся вообще нету никакой воды, кроме колодезной, - с досадой вставила баба Маня, приставляя табуретку к столу, а лысоватый дедушка добавил: «Жить пока будете у нас, а потом и дом вам поставим…»
(продолжение следует)

Проза Елены Араповой: След на песке

Остановись, мгновенье!

Счастье переполняло душу, струилось через щелочки глаз, пробивалось наружу искристым смехом…  Он говорит, что любит меня! Он меня любит! И это правда! Как здорово жить на свете, глядеть в его лучистые глаза, которые глубоко спрятались в глубине нависающих  бровей и слушать, слушать его теплые слова.

Вика и Виктор, обнявшись, стояли в салоне автобуса, никого не замечая, спиной ощущая присутствие вокруг множества народа, но окружавшие их люди были сейчас безлики: влюбленные видели только друг друга.

Виктор нежно обнимал девушку за талию, она покачивалась в такт движущемуся автобусу и смеялась, смеялась. Было заметно, что парень старается быть остроумным. Вот он сказал, обращаясь к рядом стоявшим пассажирам: «Это моя девушка! Так что, мужчины,  не смейте на нее смотреть! Не то…». Никто в автобусе не рискнул сделать какое-либо замечание, все молчаливо внимали счастливому смеху Вики.   

В первый раз он увидел ее случайно, когда возвращался с работы домой. Ему показалось тогда, что это фея, спустившаяся с небес: настолько она была красива – правильные черты лица, четко очерченные брови и волосы до плеч. Она медленно плыла над землей… Только… Лицо ее было печально, глаза опущены в землю. Как потом оказалось, она плохо видела без очков и поэтому прошла мимо парня, даже не бросив на него взгляда.

Вика спешила в общежитие, где проживала после окончания техникума. Виктор тайно наблюдал за нею всю дорогу, вплоть до дома, к которому она подошла, и остановилась рядом с выходившей из пятиэтажного здания подружкой.

«Ба! Да она и живет-то напротив мужского общежития, где и я сейчас обитаю», - с ликованием подумал тогда Виктор и поспешил домой, где рассказал об этой встрече  своему другу, Леше, который, выслушав восторженный рассказ приятеля, молча подошел к окну:

-Это она там с подружками возле дверей общаги стоит?

- Да!

- Считай, что твоя проблема решена: это – Вика, она практику после окончания техникума проходит в моем же цехе…

На следующий день, вечером,  в дверь Викиной общежитской квартиры постучали: перед ней стоял Леша и незнакомый высокий парень с охапкой душистых цветов. После этого дня букеты были каждый день, они стояли в Викиной комнате вначале в вазочке, потом в трехлитровой банке, затем… в ведре: жаль было выбрасывать еще не засохшие, свежие цветы.

Цветы, к которым она после определенных событий стала относиться равнодушно. Наверно, потому, что они были уже не от него… И стены общежития почему-то стали нестерпимо давить…

Общежитие… Почему общежитие, а не собственная квартира? Ведь это ее родной город, здесь она родилась, жила в самом его центре, рядом с домом известного импресарио Сергея Дягилева, пока ее родители не решили устроить свою и ее судьбу по другому: надумали уехать из Перми на родину отца, в шахтерский поселок.