Щедрая женщина

- Артур, лучше займись собой, - в сердцах сказала Алла Сергеевна в трубку, после чего бросила ее на рычаг.
– Кто это вам звонил? – C веселой насмешливостью спросила Ольга.
– Да так, один поклонник…, – неохотно ответила Алла Сергеевна, женщина непонятного возраста, по всей вероятности, приближающегося к пенсионному.
– И что он вам сказал?
Алла Сергеевна нахмурила брови: ей понятна причина любопытства сотрудницы: она тоже не замужем, живет одна. «Но почему она решила, что я ей тут же все и расскажу?» Однако, подумав, решила не обострять отношений по такому пустяковому поводу и промолчала.
– А почему вы посоветовали ему заняться собой? – Продолжала допытываться Ольга.
Женщина нехотя ответила:
– Да, бизнес у него прогорел и он… киснет.
Ольга встрепенулась: хороший повод для шутки! И затараторила:
– Понятно. У него бизнес прогорел, поэтому Алла Сергеевна не хочет с ним встречаться, а советует… заняться собой!
Взрыв хохота. Смеялись все сидящие в офисе: и замужние дамы, и молоденькие девушки. Алла Сергеевна молча проглотила издевку. Она не могла, да и не хотела объяснять всё своим коллегам. Просто подумала: «Могу тебе его подарить…».
И это не единственный в ее жизни... широкий жест. Последний из них она сделала совсем недавно.
С Артуром они познакомились в электричке, когда она возвращалась с работы домой. Он тогда долго, не отрываясь, смотрел на нее, и когда она вышла из вагона, бросился следом…

Трудности в разговоре с ним она ощутила сразу. Он не мог сформулировать ни одну свою мысль, постоянно путался в словах и по любому поводу говорил «Чо». «Вероятно, поэтому и бизнеса лишился», – подумала Алла Сергеевна, но это ее уже мало занимало. Она долго размышляла о возможности их совместной жизни, все на что-то надеялась. Ведь не всем пожинать лавры Цицерона! Мужик… силен не словом, а делом. И она решила испытать его.

Сказала, что ей необходимо из Издательства перевезти домой книги, но поскольку она, в отличие от него, живет далеко, то она могла бы на некоторое время оставить их у него в квартире. Причем, из Издательства ей надлежит забрать продукцию именно сегодня…

Вспоминая это, Алла Сергеевна тяжело вздохнула. В тот морозный зимний день она около трех часов прождала его на автобусной остановке… Тогда общение с ним не только не принесло ей никакой радости, но и заставило снова призадуматься: «А нужно ли ей это?»

Книги они тогда с горем пополам дотащили до его дома. А после последующих прохладных трехмесячных взаимоотношений она сама, без чьей либо помощи, увезла их... восвояси. С тех пор ей не хотелось его видеть, да и он не проявлял… особой активности. И только сегодня, когда все от него отвернулись, вдруг вспомнил о ней. Алле Сергеевне не нужен был его... бизнес, ей не нужна его... трехкомнатная квартира в центре города. Ей нужен был мужчина, умеющий приголубить, с которым бы она могла поговорить по душам… И который бы уважал ее как человека, а не как щедрую женщину, дарящую свое расположение всем без разбора.

«Впрочем, – подумала Алла Сергеевна, – я и есть щедрая женщина. Ведь я готова подарить его… своей коллеге по работе». Да... Не упомнить, сколько человек она за свою жизнь успела осчастливить своей безмерной щедростью.
Первый раз это случилось с ней очень давно, в детстве. Она влюбилась в своего соседа-старшеклассника... с первого взгляда, это было умопомрачение какое-то, обожание до дрожи в ногах. Тогда она не могла открыто взглянуть на него, зато тайком пожирала глазами, стоя у окна за занавеской. Но он предпочел другую... Возможно, потому что считал ее, длинноногую Алку, слишком маленькой. По возрасту... И когда его избранница непонятно по какой причине обратилась к Алле, наверное, как к соседке, которая выросла с ним в одном дворе, с просьбой посоветовать... как же ей поступить, что ему ответить на предложение выйти за него замуж, то услышала в ответ: "Он просто замечательный! Вас можно поздравить!" То есть, тогда Алла сделала... примерно то же самое - подарила сопернице свою "первую любовь". И если в случае с Артуром все было понятно: он попросту был ей не нужен, то теперь, по прошествии времени, при каждом очередном подобном случае уже возникала мысль о чем-то... хроническом в ее характере.
Конечно же, Алла Сергеевна знала, в чем причина ее чудовищной щедрости. Просто она умела предвидеть любое "будущее" с тем или иным претендентом. Пораскинув мозгами, она попросту представила свою жизнь с человеком, являвшимся ее «первой любовью», и ужаснулась: он стал бы ей неприятен после первого же года совместного... существования. Потому что на свою беду был очень приземленным человеком, ни к чему не стремился, действию предпочитал бездействие, в общем, не... умел летать.
Однако замуж она вышла за такого же домоседа, который тоже был привязан крепкой нитью к дому, причем, не к супружескому, а к материнскому. Более двадцати лет жизни с Аллой Сергеевной, ее муж, как и его мать, мечтал о большом богатстве. Наблюдая за успехами своей супруги на писательском поприще, неодобрительно усмехался, поскольку не без оснований считал, что этот труд в нашей стране является неблагодарным, огромных средств в дом не принесет, полагал, что она попросту занимается... мартышкиным трудом, и не получив с ее стороны одобрения этим своим мыслям, наказывал жену тем, что утаивал от семьи деньги. Поняв, а скорее, прочувствовав все это, Алла больше не могла выносить мужа в постели: его руки и пальцы, скользящие по ее телу, казались ей холодными ползучими... гадами. Неудивительно, что она отказала ему в близости, а потом все покатилось по накатанной... в сторону разрыва. Наконец, Алла Сергеевна смекнула, что нелюбимый муж оставит ее в покое только в том случае, если получит взамен то, о чем так долго мечтал: богатство. Задуманное свершилось! И все остались довольны... И что именно она сделала? Алла сказала три слова женщине, которая жила одна и прилюдно "страдала" от того, что у нее очень большой дом, требующий каждодневной уборки, огромный участок земли, который некому обрабатывать. Та дама, вероятно, была безмерно счастлива, когда услышала из уст Аллы Сергеевны: «Забирай его себе!» После чего, получив... желаемый объект, как и всякая самка, постаралась сделать из своей благодетельницы монстра.
Так что Алла Сергеевна отлично понимала причину своей необычайной щедрости. К тому же за всю прожитую жизнь она не встретила своего... единственного, поэтому с подобной легкостью и расставалась с претендентами. И даже с мужем... Все встречаемые ею мужчины оказывались... с червоточинкой: то самовлюбленный эгоист, то расчетливый самец, то замкнутый в собственной коробушке, то, напротив, открытый до наивности. И к этому перечню можно добавить ряд сопутствующих недостатков, смириться с которыми было невозможно. То есть, она, дура, все эти годы ждала того, кого не существует в природе! Злопыхатель бы сказал: принца.
Однако, пожалуй, сегодня ее принц выглядит... малопривлекательно. Подумав это, она поперхнулась от смеха, затем, горестно улыбнувшись, представила: вот подъезжает роскошная машина, открывается дверца и... выходит лысый, толстый, пузатый мужчина. Он падает перед ней на колени и преподносит цветы. Или, если без иллюзий: тощий, обросший щетиной, детина в трико... валяется на диване перед телевизором... Подавив улыбку, Алла Сергеевна прислушалась к себе. Пожалуй, ничего неправдоподобного в этом нет. Да и она тоже давно не та юная девочка...
Боже ты мой, вот то-то и оно! Ведь мужчины любят глазами, и хотя она пока еще стройна и неплохо выглядит, годы в конце концов возьмут свое. Пожалуй, теперь ей стоит, наконец, успокоиться и просто жить... Но что-то внутри ее бунтовало против подобного уклада и не приносило душевного покоя! Она знала себя: несмотря ни на что она будет и дальше его искать! И, возможно, в очередной раз... дарить. Что ж! Видимо, судьба у нее такая: навеки остаться в памяти знающих ее людей... хронически щедрой женщиной...  

Падение

Поезд дальнего следования прибыл на станцию с наступлением сумерек. Мы вошли в плацкартный вагон и стали искать свободные места. Откуда-то сбоку послышался голос, который произнес: «Сюда садитесь». Я взглянула в сторону говорившего. Это был крупный загорелый мужчина с пламенеющим взглядом черных глаз. Он сидел у окна на нижней полке, вытянув длинные ноги вдоль постеленного матраса, но заметив нашу готовность присесть, стремительно опустил ноги на пол. Напротив него на краешке скамьи расположился полноватый мужчина и застенчиво улыбался. Вдруг он встал, уступая мне свое место.

Вначале темноглазый спутник молча смотрел в окно. Лицо его было нервным и оттого подвижным, чего нельзя было сказать о его глазах: они смотрели в одну точку. Постепенно завязался разговор, и этот человек со странным взглядом поведал мне, что он – майор, служит во внутренних войсках, что вся его жизнь проходит в горячих точках, вот только недавно он прибыл из Чечни. Мирная жизнь ему кажется химерой, а война – единственным местом, где стоит существовать. Потому что известно, что вон там – враг, и его надо убивать. Войну развязали политики, и он их презирает. Они-то знают, чего хотят, а на фронте гибнут ни в чем не повинные парни.

Я спросила, если он презирает людей, начавших боевые действия, чем же тогда объясняется его симпатия к войне, ведь, по его же словам, на войне убивают. Он низко нагнул голову. Его шевелюра свесилась над приоконным столиком, он запустил в нее руку и досадливо поморщился:
– То-то и оно. Трудно объяснить. Будем считать, что война для меня – единственный способ разбогатеть. Если в мирной жизни я кого-нибудь кончу, меня будут судить, а там я даже деньги за это получу. Но я все время боюсь, что кого-нибудь здесь укокошу. Это как пить дать. Столько развелось сволочей, дышать нечем. Так что, для меня разницы нет, где убивать. Там – сволочи, здесь – тоже.
Он замолчал. На его лицо набежала тень. В вагоне установилась тишина, за окном размеренно стучали колеса. Вдруг рядом, с верхней боковой полки, кто-то или что-то шмякнулось на пол. Это был маленький, пьяненький мужичок. Он встал, бормоча и морщась, погладил бока и снова вскарабкался наверх. Между тем мой собеседник продолжал:
– Те сволочи – головы рубят ни в чем не повинным людям. Эти – посылают на смерть за свою, пардон, гнилую идею, молодых, необстрелянных ребят. Этих же ребят они выставляют на разборки, защищать свое имущество и власть. К ним в услужение я не пойду. Я смотрела на его разгоряченное лицо, на котором с неимоверной быстротой одни чувства сменялись другими. Глаза его сверкали, губы кривились, гортань хрипло выплевывала отрывистые слова. Пальцы с силой сжимали угол стола.
Я осторожно произнесла:
– Мне кажется, вы просто запутались в своих мыслях. Только что вы сказали, что война вас кормит. Так может быть, война – это то единственное, что вы умеете делать? И убивая там, вы целитесь в тех людей, которые раздражают вас здесь, в мирной жизни?
Он молча смотрел в окно, где, высвеченные огнями поезда, чередой проносились деревья. Вдруг перевел взгляд на меня и посмотрел прямо в глаза, отчего по спине побежали мурашки. Внезапно он встал и пошел вперед по проходу. Его не было с полчаса. За это время пьяненький гражданин успел дважды свалиться с верхней полки.
Наконец, майор появился в проеме двери купе и рассеянно произнес:
– Хотел уговорить проводницу, чтобы позволила ехать дальше. Но… Стремительно присев, он схватил мою руку и прижался к ней губами:
– Прощайте, – резко повернулся и вышел. За окном уже мелькали дома большого города. А между тем пьяненький, маленький человечек снова грохнулся с полки.

Немая сцена (продолжение)

2

Подражая Андрону, Костя, войдя в аудиторию, презрительно окинул всех взглядом, бросил сумку рядом с собой и небрежно навалился на спинку стула:
- Эй, ты! Какой сейчас урок? «Право»? Прозвенел звонок. В аудиторию вошла... пожилая маленькая женщина с седыми волосами. Костя обомлел, и вдруг почувствовал, как краска заливает его лицо. У него горели не только щеки, шея и уши, но, казалось, и кончики волос тоже. Он не знал, куда ему деться, и пока шла перекличка, все пытался спрятать голову под парту, но сообразил, что это смешно, ведь идет знакомство с преподавателем – деканом юридического факультета. И вот раздалось:
- Костя Рябов! Костя алел, стоя на ватных ногах. Евдокия Петровна – так звали преподавательницу – молча смотрела на краснеющего студента. Потом сказала:
- Нужно говорить громче. Садитесь. Кира Стукалова!
До конца лекции Костя был сам не свой. Мысли бились в мозгу, не принося облегчения: «Узнала или нет? Погоди! Вроде она меня не видела, я стоял к ней почти что спиной. Но если не видела, то все равно узнала меня по голосу. Или нет? Да нет, конечно. Абсурд! Разве можно знать голос по одной букве «Я»?
Почти что больным Костя вернулся в общежитие, расправил постель, лег лицом к стене и, укрывшись с головой одеялом, пролежал до самого вечера. На окрики ребят и хамоватые выпады Андрона не отвечал. Тот пытался повернуть его лицом к себе, но в ответ получил пинок в грудь, на что недоуменно приподнял брови и на всякий случай в раздумье произнес: - Допрыгаешься, козлик...

Ночью Косте никто не мешал думать: «Ну и кретин же я! Додумался, наглым хотел показаться. А если разобраться, кого она греет, эта наглость? Хорошо ли Андрону оттого, что он по-другому не умеет, не обучен. А может, он просто дурак? Что ума не хватает – это точно. Горе от ума, а без ума тем более – горе... В последнее время хамовитость стала... клонироваться. Получается, что мы, люди, в своем развитии идем не вперед, а откатываемся назад...»
Костя лежал в темноте напротив окна, смотрел в звездное небо и вспоминал свои беседы с бабушкой. Она говорила: «В нашей жизни много Молчалиных и гораздо меньше Чацких. Характер Молчалиных несколько изменился, они уже не так угодливы. Они сами вот-вот станут господами. Но в основном они все те же и всячески стараются приспособиться к жизни. Но отнюдь не изменить ее. А людей по-настоящему грамотных, понимающих, что именно сегодня происходит, готовых направить людей на истинный путь, на путь созидания, но не разрушения, таких людей, увы, мало».
Костя перевернулся на спину: «Когда-то жил Фауст – герой древней легенды. И он познал истину... Ага, теперь понятно, почему у них там, на Западе, люди живут как люди. Потому что они ее знают, истину. Им Фауст подсказал».

И парень неожиданно рассмеялся: «Сказал бы по секрету русскому Ивану, в чьи карманы утекают деньги, почему их нет, куда они исчезли, отчего законы не действуют, на каком основании в очередной раз попирают Конституцию... Но вот что особенно страшно: среди нас появился еще один тип людей – пошлый, жестокий хам с бесцветными глазами, наподобие Андрона. Ведь кем он себя окружил? Шестерками и хлюпиками, которые смотрят ему прямо в рот. Этого мне что ли надо? Нет... Я боюсь, что «достанут», а так – нахамил и вроде легче, сразу отстали. Закон джунглей. Так мы все скоро дойдем до того, что каждая «обезьяна» усядется на свое дерево, будет устрашающе скалить зубы и в такт бить хвостом по веткам... Отчего это? Видимо, от потери идеалов. И оттого еще, что кто-то наживается за счет других людей. Поэтому в воздухе витают горечь, раздражение. Мы вырастаем в атмосфере злобы, ожесточения, и получается, что у целого поколения нет ничего, кроме идеи – «где взять деньги». Во всяком случае, нельзя терять человеческий облик. Это очевидно. По крайней мере, для меня».
(окончание следует)

Немая сцена (отрывок из рассказа)

Немая сцена  

Костя стоял на площадке трамвая и весело смотрел в окно, за которым мелькали дома со старыми названиями магазинов – новые «хозяева жизни», казалось, не спешили менять вывески. На его улыбающемся нервном лице было написано: «Прошу прощения, но мне сегодня хорошо, вы уж меня извините». Костя поступил в институт, и этим был безмерно счастлив. Сегодня первый день учебы, и сейчас он едет на занятия. Подумал, как обрадуется бабушка, когда узнает, что он теперь студент.

И тут он вспомнил о родителях, и тень набежала на его лицо. Какие они все-таки разные люди, его родители! Если мама говорила «да», то папа обязательно отвечал «нет», и наоборот. Даже бабушка, Вера Николаевна, работавшая в школе учителем литературы, наблюдая это, досадливо морщилась и с грустью в глазах безнадежно махала рукой в сторону супругов: «Учись, Костюша, у классиков, они худому не научат. И попробуй воспринимать их так, как если бы они жили в наше время. Ты подумай, они потому и классики, что всегда современны. Природа людей неизменна: у них всегда были достоинства и недостатки. Прочитав какую-то вещь, обдумай образ и делай для себя вывод. Ну, договорились?» И бабушка опять уезжала к себе домой, в другой город.

Ночами, лежа в постели после очередной «битвы», он с неприязнью думал о родителях: «Почему они такие? У отца на уме одни деньги, у матери – музыка. И впрямь, видимо, все дело в том, что у них совершенно разные взгляды на жизнь. Ну, и молчали бы тогда! Нет, им надо все вынести на люди. Им надо зрителей. То бишь, меня. Отец хочет научить меня практичности в жизни, мать – приобщить к искусству. Да не то мне сейчас нужно, не то. Мне нужно знать, прав ли был Дылда, когда уложил с одного удара Пашку, а потом уселся на него сверху и еще попрыгал на нем, выпендриваясь перед девчонками. Прав ли он, унижая слабого за то, что тот позволил себе с ним не согласиться? Почему девчонки смеялись над Пашкой, а Дылду парни даже зауважали? Получается, кто сильнее, тот и прав? И прав тот, у кого больше прав?

Но разве моим родителям задашь такие вопросы? Они друг с другом разобраться не могут». Он всегда понимал, чувствовал что ли, когда в доме начинает «накаляться атмосфера», и всякий раз при этом пытался быть «громоотводом». Но получалось еще хуже: теперь обвинения сыпались через него. Родители теперь орали не друг на друга, а на него: «Скажи своей матери...» и «Скажи своему отцу», а он врал им: «Пап, мам, да я все понял!» А однажды вдруг не выдержал, да как грохнет об пол хрустальную вазу! И закричал: «Почему вы такие эгоисты? Когда перестанете мучить меня?» Родители внезапно замолчали, мама опустилась на табурет, закрыла глаза руками и зарыдала. Отец опешил, и постояв на месте, молча ушел в свою комнату.

С этого времени все переменилось. Скандалов больше не было. Была тишина. Гробовая. За ужином молчали, потом уходили каждый в свою комнату. «Скорее бы каникулы, да уехать к бабе Вере на лето. Там хоть не так сытно, но зато дышится легко». И Костя вспомнил, как они вечерами сидели с бабушкой при свете ночника и беседовали обо всем на свете.

У «Цирка» в трамвай вошло много людей. Костю прижали к окну, и настроение у него отчего-то испортилось. Вдобавок он вспомнил своего соседа по койке в общежитии, его наглый, замороженный взгляд и его реакцию на появление Кости. Тогда он, войдя в комнату, радостно поздоровался: «Здорово, мужики!» - и неловко поставил свой дорожный чемодан на первую от двери койку. Андрон – так звали соседа, пристально глядя на вошедшего парня, подошел к кровати и, не отрывая взгляда от Костиного лица, сбросил чемодан на пол и шепотом процедил: «Ты не в стайку вошел, козел...»

Костя до сих пор помнит, каким униженным он тогда себя почувствовал, и даже теперь ощутил физическую боль во всем теле. Ноги налились свинцом и обмякли. Андрон был второгодником и этим очень гордился. В свое оправдание он рассказывал об учителях института откуда-то раздобытые им подробности их интимной жизни: «Старая калоша, а туда же...», «Из него песок сыплется, а ему все надо...» Уткнувшись носом в стекло, Костя посмотрел на убегающие вдаль рельсы: «Наверно, в наше время для того, чтобы выжить, нужно быть именно таким, как Андрон. Да, боюсь, что это правда. Только в этом случае я добьюсь уважения или хотя бы того, чтобы не трогали. Наглость как предупреждение: этого руками не трогать, пальцы пообкусает».

И как только он это подумал, ему отчего-то стало легко: «В нашем маленьком городе я, конечно, не мог себе этого позволить. Там все меня знают. Ну, не меня, так моих родителей. И если бы я чего-то там себе позволил, то это значило бы, что об этом назавтра узнали бы в семье. А зачем мне еще и эти проблемы?» Костя глубоко вздохнул и пошевелил локтями. Справа от него стояла седовласая пожилая женщина, сухонькая, со спокойным, сосредоточенным лицом, в строгом черном костюме. Поглядывая на нее, до этой минуты он стоял смирно, потому что его локти находились прямо у ее лица. И когда он пошевелился, она попросила: «Молодой человек, пожалуйста, осторожнее!» Костя, не поворачивая головы, решил опробовать вновь принятый им метод общения:
- А тебе, старая калоша, вообще бы дома сидеть, да подметать за собой песочек. После этих впервые произнесенных им хамских слов у него неожиданно застучало в висках, он боялся реакции окружающих его людей. Но никто не проронил ни слова. Только показалось, отодвинулись от него, чего невозможно было сделать в такой тесноте.
«Скушали», - вначале с удивлением, потом с какой-то невеселой радостью подумал Костя.  

Морда... в шляпе

Только вчера Пашка вернулся из областного центра, где увлекательно провел свой отпуск, совершая всевозможные экскурсии, а вечерами читая приключенческие ковбойские романы, и уже сегодня ему нужно отправляться в ночную смену. Работа у него – не бей лежачего: охрана объекта. Для заочника, студента филфака, заканчивающего гуманитарный университет, пожалуй, в самый раз будет! И объект непыльный, вполне подходящий – мебельная фабрика.

Сегодняшний день у него прошел вполне продуктивно – целый роман прочитал и даже другой начал. А какой будет ночь? С хорошим автором за смену где только не побываешь, и Пашка ладонью погладил книгу, которая ярким пятном на фоне серой рубахи маячила у него из-под мышки.

В глазах высокого красивого парня мелькнул задорный огонек. Молодые крепкие ноги с легкостью передвигались в гору, к сторожке. Мир прекрасен и удивителен! Вот только... Внезапно смельчак приостановился, по лицу пробежала тень: «Только бы не Борька сегодня дежурил…»

Отогнав от себя хмурые мысли, вчерашний отпускник, загорелый, в шляпе с широкими полями, картинно загнутыми по бокам, точь в точь как у его любимого киноактера Клинта Иствуда, полный дерзостных мыслей и снисходительного высокомерия ко всему живущему на планете, подходил к сторожке, где на крыльце, выкуривая последнюю сигарету и при этом насмешливо щурясь, сидел сторож дневной смены, ехидный Борька-Борода.

Увидев приближающегося Пашку, он не спеша перехватил в руках папиросу, растопырил пальцы и нарочито-почтительно предложил: «Сигарету?» Не заметив никакой реакции, продолжил:
– Ну, что же ты, Америка? – и сложив губы трубочкой, выпустил струю дыма «ковбою» прямо в лицо, после чего с преувеличенной серьезностью уставился на Пашку: - Америка по тебе плачет...

«Так вот кто дал мне эту кличку – Америка. Борька! Больше некому!», – мелькнуло в голове.
– А тебе какое дело? Завидуешь? – произнес он в ответ и с удовлетворением отметил, что на этот раз у него, у Пашки, ни один мускул на лице не дрогнул, отчего душа возликовала: «Получилось! Вот так бы каждый раз... воспринимать все его выходки с ледяным спокойствием!», – и он, не удостаивая своего сменщика взглядом, как и подобает крутому парню, смачно сплюнул сквозь зубы, ногой открыл дверь, с маху упал на низкий табурет.

Черт! Вроде бы все сделал правильно, только вот последнее движение не продумал: падают обычно в высокое мягкое кресло, а тут... Пашка сморщился от боли, поерзал на табурете, затем раскрыл книгу и от внезапно охватившего его смущения не сразу нашел в ней нужную страницу.
– Я те поулыбаюсь! – запоздало пробормотал юный «американец» в адрес ехидного Борьки и с удивлением обнаружил, что и сегодня в его душе бушует злость: опять этот Борода его достал.

Вообще-то, уже пора привыкнуть к его выходкам. Никогда этот прохиндей не простит ему того, что Зинка предпочла не его, а Пашку. Ведь с Бородой и поговорить-то не о чем. Он даже не знает, что был такой потрясающий американский писатель Майн Рид...

Избушка, где обитали сторожа, стояла на горе, рядом с фабрикой. С одной ее стороны, изгибаясь стальными лентами и изредка поблескивая рельсами в лучах заходящего солнца, убегала вдаль узкоколейка, с другой – стеной стоял потемневший к осени еловый лес, перед которым раскинулась большая поляна, где в течение дня паслась вся поселковая живность, а к вечеру, после нелегкого трудового дня, хозяева сгоняли сюда стреноженных лошадей. Эта привычка осталась еще с тех времен, когда поблизости от поселка работал Демидовский чугунолитейный завод, продукцию с которого на подводах отвозили на пристань реки Чусовой. Причем, лошади тогда были почти на каждом дворе.

Солнце нехотя закатилось за гору, и, словно сопротивляясь чьей-то воле, долго еще посылало лучи на нуждающуюся в тепле Землю. Но вот тени от деревьев исчезли, растворились в опустившихся на поляну сумерках. Пашка с открытой книгой в руках сидел за столом, а напротив него уже целый час кипел от возмущения не замечаемый хозяином чайник, который, то надувая в негодовании щеки, струйкой выпускал пар из длинного рожкового носа, то грозно пофыркивая, разбрызгивал в разные стороны кипящую воду, то совершенно выйдя из себя, крайне обиженный невниманием, в благородном гневе, словно от отчаяния, принимался бешено бренчать крышкой.

Но Пашки здесь не было. Он был там, в книге, и, сидя в седле, рысью скакал по прериям, лихо набрасывал лассо на горячего скакуна, припадал к ногам обворожительной дамы в белом и с трепетом, в душевном волнении, просил ее руки и сердца. Но вот появился опасный соперник. Он коварен и зол, он с беспощадностью убийцы преследует героя, прицеливается и... выпускает в свою жертву целую обойму. Пашка вздрогнул. Что это? Кто-то постучал в окно или это разыгралось воображение?

Оторвав, наконец, взгляд от страницы, он перевел его на подпрыгивающую крышку. Так вот в чем дело! Облегченно вздохнув, выключил плитку, но тут же нечаянно поглядел в окно. Боже... Оттуда на него взирала рожа свирепого убийцы! Отвратительная, продолговатая морда, показывая крупные, желтые зубы, словно отвечая на испуганный взгляд безусого мальчишки, с убийственной наглостью глядела на него своими холодными глазами и продолжала с чванливой презрительностью жевать жвачку, разевая при этом свой огромный рот, да так, что ковбойская соломенная шляпа буквально прыгала на макушке и едва не съезжала на лоб.

У Пашки волосы встали дыбом, по спине пробежала нервная дрожь. А его противник, невозмутимо и равнодушно посматривая вглубь сторожки, продолжал тупо стучать головой в окно. Тут Пашка вспомнил, наконец, о ружье и, преодолевая слабость в ногах, дотянулся до него, прицелился и выстрелил... в шляпу. Неотвязчивый субъект моментально среагировал – отпрянул от окна, и ночную тишину рассек удаляющийся конский топот.

Спустя некоторое время, pаспахнулась дверь, и в избушку зашел сменщик, он застал Пашку сидящим на полу рядом с разлетевшимся в разные стороны стеклом. «Ковбой» крепко прижимал к себе винтовку и неотрывно смотрел в окно.
– Ну, как? – над Пашкиным ухом вкрадчиво прозвучал крайне неприятный Борькин голос. Ехидно улыбаясь, оставив дверь открытой, Борода неторопливо, хитро посматривая на молодого парня, вывел из-за избушки свою старую лошадь, на загривке которой красовалось шикарное сомбреро.
– Хорошо я скопировал твоего… Майю Дриду? – ???

Он вел паровоз в самое пекло

В тот день они занимались погрузкой вагонов. Управляя паровозом, он подтягивал платформы под экскаваторный ковш. Рядом с ним в кабине находился помощник, который ненароком взглянул на небо и в восхищении произнес: «Гляди-ка, какие масштабные учения проводит наш нарком Тимошенко. Самолеты строем летят, и что-то все бросают, бросают...». Не успел он договорить, как на их станцию, где стояло множество пассажирских и товарных составов, с неба посыпались бомбы.

Они упали на пол кабины и могли только слышать, что творится вокруг. Самолеты сделали четыре захода и улетели. Они огляделись: земля была изрыта снарядами, вагоны дымились и горели, казарма разрушена, а по путям по направлению к ним шел человек. Виталий не сразу его узнал: это был батальонный комиссар, который всем уже успел надоесть еще во время службы на Дальнем Востоке, потому что придирался буквально ко всему на свете. Он ворчал на ребят из-за того, что у кого-то верхняя пуговица на гимнастерке расстегнута, у кого-то воротничок неправильно пришит. Мало того, он мог часами держать солдат на вытяжку. А затем, после мнимой провинности еще неделю проходу не давал. Долбил и долбил, как дятел. Каждый раз на политзанятиях наступал его звездный час, оттого что он произносил пламенные речи, типа: «Пусть только попробуют сунуться сюда. Мы любого интервента вмиг расчихвостим».

Так вот. Подходит этот человек к паровозу. Виталий смотрит: по лицу вроде комиссар, а по виду – черт его знает. На ногах ботинки-обмотки, шинелька до колен и пилотка без звездочки. Соскочил Виталий с подножки, чтоб отрапортовать, а тот ему говорит: «Не надо, не надо. Ты ведь знаешь, что с воздуха в первую очередь по офицерам стреляют. Вдруг откуда-нибудь увидят». Не думал Виталий, что его командир, подобно паровозу, так быстро выпустит пар.

К началу войны Виталий Иванович Сафонов уже успел послужить на Дальнем Востоке и только к февралю 1941 года его, как техника железнодорожных войск, назначили старшим машинистом паровоза первого класса во Львов. Военная биография Виталия Сафонова только начиналась. Ему предстояло водить на передовую бронированный состав, в каждом вагоне которого размещалось по две гаубицы, стрелковое оружие и зенитные установки. Вначале на передовую уходила дрезина со специалистами, корректирующими огонь. Они подтягивали телефонный провод, делали пристрелочные выстрелы, а затем уже поезд начинал вести огонь из всех орудий.

Но однажды, откуда ни возьмись, появились немецкие танки и пошли вдоль железнодорожной линии, ведя прицельный огонь по паровозу, видимо, считая, что именно его надо уничтожить в первую очередь. Снаряд угодил в левую паровую машину, пришлось Виталию попотеть, приспосабливая технику к отходу фактически на одном цилиндре. Между тем, танки не отставали и продолжали стрелять по бронепоезду, который был на редкость уязвим из-за того, что не мог вести ответный огонь – угол прицела не позволял. Ведь если у танка башня разворачивается, то у гаубицы, установленной в бронепоезде, простора для разворота нет.

В другой раз несколько поездов попали в окружение. По обе стороны вдоль железнодорожных путей отступали толпы солдат. Вокруг кровь, копоть, паника. И солдаты идут, падают, ползут. У кого-то из них воинская часть разбита, кто-то оружие потерял... Виталий был свидетелем того, как один майор-пограничник со своим взводом организовывал бойцов, отбившихся от своих подразделений.

Ему было сложней: паровоз не бросишь, не потеряешь. Приходилось прорываться с боями. Задачи перед машинистами каждый раз ставились разные, но в основном им надлежало вести паровоз в самое пекло, вывозить оттуда раненых и доставлять на передовую боеприпасы. Поэтому в стане врага на них была объявлена «охота». В начале войны не прошло ни дня, чтобы немецкие самолеты не громили наши станции, особенно те, где заметили наличие составов с техникой и живой силой. А что уж говорить о санитарных поездах, доезжающих чуть ли не до первой линии обороны, чтобы вывести оттуда всех раненых. Для того чтобы не застрять надолго в поле из-за разрушений на путях, к составу прицепляли вагон с рельсами и шпалами и подсаживали на поезд рабочих, выполняющих ремонт, которые со своим делом справлялись очень быстро – со скоростью 5 км/час.

Как-то еще в начале войны в паровозе закончилась вода, и он встал. Что делать? Приказано искать источник водоснабжения. Виталий с помощником обшарили всю округу – ничего нигде нет: ни колодца, ни маленькой речушки, ни ручейка. Вдруг натыкаются на избушку, в которой жил дед. Они бросились к нему: «Батя, где можно взять воду?» Тот им отвечает: «Есть колодец, сынки, да только засыпан он телами. Эти изверги сцепляли людям руки колючей проволокой и живьем сбрасывали вниз головой в колодец». Рабочие с поезда быстро подвели пути (150 м), расчистили колодец, достали воду... При этом они подняли со дна 23 человеческих трупа, среди которых были даже дети.

Виталий Иванович умолкает, на его глазах появляются слезы. А мне очень жаль, что приходится заставлять этих, теперь уже пожилых, людей, вспоминая войну, вновь и вновь ворошить пережитое. Но я убеждаю себя, что их опыт и знания могут очень пригодиться будущим поколениям. И мы продолжаем. Виталий Иванович вспоминает, как однажды, когда поезд прибыл на передовую, и уже началась загрузка раненых в вагоны, со стороны наших войск из леса показалась конница. Немцы били по ним из пушек, стреляли из пулеметов и другого оружия... Наутро все поле было усеяно трупами людей и животных.

А в другой раз, когда на состав наступали «Тигры», один путеец, татарин по национальности, поднялся с гранатой в руке и бросился под гусеницы немецкого танка. И чтоб закончить этот тяжелый разговор, я спросила Виталия Ивановича о том, как и где он узнал о Победе. Он ответил, что это было в Германии. Они тогда только что привели состав на станцию. Услышали стрельбу, подумали, что что-то случилось. А это была победа! И без сомнения, радостный день!

Сафонов Виталий Иванович, 1915 года рождения, старший машинист паровоза 4-ой железнодорожной бригады. Участник всей войны. Награжден орденами Отечественной войны I степени, Красной Звезды, медалями.

Под шумок выбил стекло и... утек в сторону фронта

Проза Елены Араповой

Дело было в местечке близ польского города Калиша. Начальник разведки полка, капитан, натянув на лоб фуражку, накинул на плечо ремень планшета и сел за руль открытой трофейной машины. Рядом с ним расположился боец Иван Юрасов и, поправляя на голове шлем, только что обменянный «на время» у Васьки-танкиста, попробовал возразить по поводу поездки на передовую с помощью колесной техники: «Места здесь незнакомые. Как бы чего не вышло». Но капитан рявкнул: «Вперед!»- и машина рванула с места. Иван сидел на заднем сиденье. Беспокойство не покидало его. И тут... Сидящих спереди срезало одной очередью. Ивана точно какая-то внутренняя пружина подбросила вверх и вытолкнула из машины. Но прежде чем сигануть в кусты, он успел сдернуть с капитана планшет. Немцы погнались за ним на легком танке. Иван нырнул в прибрежные кусты, спрятал планшет, сбросил сапоги и погнал вперед. Но... С техникой, как и с судьбою, не поспоришь.

Его взяли. Привели в Калиш, избили, допросили, подозревая, что он разведчик, но он настаивал, что он танкист: «Не видишь, что ли, шлем на мне?» Немцы снова на всякий случай его избили и бросили в подвал. Но наутро повели себя иначе: стали уговаривать работать на них. В это время по дому, в котором они находились, ударили из «катюши», и немцы попрятались. Иван дождался следующего выстрела, «под шумок» выбил стекло и... «утек» в сторону фронта, туда, где пожаром полыхали зарницы «катюш».

Пришел к своим, но не в свою часть. И началось «хождение по мукам», по допросам. Он помнит чужие, что-то подозревающие лица, требовавшие оправданий и объяснений. Было обидно. Казалось, что он уже доказал своими поступками верность Родине и присяге, но вот, на тебе, не верят.

Сидя в заточении, он вспоминал, как когда-то в Керчи, во время вылазки, при сближении с противником, троих человек прикончил противотанковой гранатой, двоих застрелил, одного заколол во время схватки, иначе бы тот задушил его, затем вскочил на ноги, отбросил тело немца в сторону и побежал как очумелый обратно в расположение части. Что делать? Он остался один. Тут откуда-то выползает немец и наставляет на Ивана оружие: «Хенде хох, русиш!» Ухватился Иван за дуло автомата, отбросил противника в сторону, но уже в следующий момент они вновь бросились друг на друга. Не удержался разведчик и убил врага в поединке, а мог бы привести его к нашим под дулом автомата. Но... пришел «без языка». За это и был премирован... двадцатью сутками ареста, а немного позже – орденом Славы III степени.

«Эх, - вздохнул Иван, перевернулся на жестких нарах временной «тюрьмы» и провалился в сон. Ему снился английский танк «Валентайн», перископ в танке и сам он, Иван, запоминающий расположение немецких войск. Ага, это недавняя разведка, за которую меня орденом грозились наградить... Эх, хорош танк, легкий, подвижный, спрячешься в нем за зародом либо под крышей, в тени дома, и наблюдай себе в перископ. Раздался скрежет отворяемой двери, и чей-то голос произнес: «Вставай. Там какой-то Васька к тебе приехал. И не один. С ним майор».

Оказывается, это был тот самый Васька-танкист, с которым они накануне шапками поменялись, и шлем которого спас Ивана от смерти. Майор забрал Ивана «домой», предварительно отчитав «бдительных» работников «невидимого фронта». Добравшись до места, он заставил Ивана опустить отмороженные ноги в ведро со спиртом, после чего насильно влил в него стакан водки.

И Иван снова встал на ноги. Этими ногами дотопал до Одера. И даже переправился на другой берег. Туда, где уже который час ребята вели изнурительный бой. Кончались боеприпасы, и Иван получил приказ – доставить с другого берега снаряды. Он бросился к реке. А там, на понтонах навстречу двигались подводы. Но в них не было так нужных сейчас снарядов! Кроме того, по правилам, нельзя было ехать навстречу передвигающемуся транспорту. Что делать? Разведчик поднял над собой противотанковую гранату и крикнул что есть мочи: «А ну, все в сторону!» Ему уступили дорогу. И понеслась повозка через Одер, вначале в одну, а затем, уже груженая, в другую сторону. Ну, все, привез. Сейчас бы отдохнуть. Но разгоряченная кровь не сразу успокоилась.

В таком вот возбужденном состоянии и попался он на глаза штабному начальству, которое тут же поспешило опустить молодца на землю: поставили в караул у штаба полка. Вскоре начался ответный огонь противника, начальство юркнуло в укрытие, а Иван продолжал стоять на часах, подставляя свое тело под осколки рвущихся снарядов. На этом война для Ивана закончилась. Но нескончаема Слава. Все три ордена Славы нашли его уже после войны. ©Елена Арапова

Выросли детки

Проза Елены Араповой: 

Выросли детки

Алла Андреевна смахнула набежавшую слезу, утерла отчего-то покрасневший нос и посмотрела невидящим взглядом за окно электропоезда, где, радуясь теплой погоде, благоухала роскошная зелень, которая бывает в здешних местах в середине лета.
Напротив нее сидел рослый подросток и, сжав губы, напряженно смотрел в окно на уносящиеся вдаль деревья. Рядом с ним на скамейке пристроилась симпатичная девушка, которая, судя по всему, была старше его лет на десять, и теперь, сложив руки на коленях, она спокойно смотрела прямо перед собой.

«Это называется «выросли детки», – непроизвольно всхлипывая, думала Алла Андреевна. – И как мне жить после этого сыновнего хамства? По-всему видно, что и взрослая дочь... его вовсе не осуждает».

И кто ее защитит? Кто скажет последнее слово? Некому это сделать. У нее нет такого человека. Во всех нормальных семьях это делает мужчина, муж, а у нее такового нет. Еще до развода, когда он у нее еще был, по-всему получалось, что и тогда... его не было тоже. Потому что все принципиально важные вопросы в воспитании детей с молчаливого согласия мужа она брала на себя. Тогда было достаточно одного его присутствия. Теперь что-то изменилось. Что? Может, ее бывший муженёк ради того, чтобы сохранить расположение сына, сегодня что-то наговаривает на нее, и поэтому ей так непросто с парнем общаться? А зачем ему это нужно? Живёт в достатке в огромных хоромах с молодой женой и... сознательно мешает ей правильно воспитывать его же потомство? Скорее всего, ему надо оправдаться в глазах детей, сбросить часть вины со своей головы на плечи бывшей супруги.

А сказал ей сын, что она, мать, своим разводом лишила его возможности свободно пользоваться деньгами отца, и теперь каждый раз их приходится выклянчивать. И это именно то, чего она так опасалась, из-за чего долгое время не решалась покинуть опостылевшего мужа. Она знала, что в финансовом плане ей будет очень тяжело, поэтому год за годом продолжала «тянуть лямку». Пока... не случилось то, после чего сохранять видимость семьи стало невозможным.

Что ей теперь делать? Ведь если она лишится понимания со стороны детей, ей незачем будет жить дальше. Слишком много они значат в ее жизни. Если не всё. Вот и сейчас, после сыновних слов, на нее словно обрушился потолок, стало трудно дышать, и всё вокруг потеряло смысл. Ей стало всё равно, что о ней думают окружающие, потому что... она еще раз узнала, что такое отчаяние и нежелание жить. И, вообще, что значит слово «жить»? Проснуться, поесть, приготовить завтрак, целый день просидеть в поликлинике, внимая подробности чьей-то личной жизни, во всеуслышанье обсуждаемые кумушками в ожидании своей очереди на прием? Или «жить» – это ходить на работу, где до заката перебирать никому не нужные бумаги, а потом, вечером, после сытного ужина, завалиться спать, чтобы наутро всё повторилось сначала? И для чего это все, если не будет главного – любви...

Вообще-то, что касается любви к мужчине, у Аллы Андреевны на этот счет было обязательство перед собой: пока рядом дети, в ее жизни мужчин не будет. А теперь оказалось, что дети ее осуждают именно за отсутствие рядом с нею мужчины, который, по всей видимости, уже никогда не появится в ее жизни: время упущено, близится пенсионный возраст, вокруг остались одни старички, а им нужно внимание и уход, как, собственно, и ей тоже.

Она лишила себя любви со стороны мужа, и не значит ли это, что и любви детей тоже? Ведь теперь, после развода, ее супруг будет тянуть одеяло на себя. Но... Что он может предъявить против неё, да еще в то самое время, когда она, напротив, старается сблизить детей с отцом? Подобная подлость с его стороны... уже была в ее жизни, стало быть, всё может повториться.

Это было давно, кажется, что еще в прошлой жизни. Тогда... в дне стиральной машине в результате износа появилась дыра, что, естественно, стало причиной постоянных нареканий со стороны соседки снизу. Муж знал о неполадке и вместо того, чтобы ее ликвидировать, посоветовал жене не открывать дверь, когда соседка в очередной раз поднимет бурю. Алла помнит, как она тогда недоуменно пожала плечами, ей ничего не оставалось, как устало кивнуть ему в ответ.

Вечером, увидев с балкона возвращающегося с работы мужа, Алла приоткрыла входную дверь, и, услышав на лестничной площадке знакомый голос, приостановилась у образовавшейся щелочки. Соседка жаловалась ее мужу, да не на то, что с потолка в данный момент капает вода, а на то, что это по ее мнению происходит постоянно, на что его жена, Алла, никак не реагирует. На это мужской голос отвечал, что его жена вообще «по жизни» несдержанна, к тому же все время забывает затыкать в стиральной машине пробку, поэтому через отверстие на пол хлещет вода.

Это был удар ниже пояса. Алла в оцепенении смотрела на стенку напротив не в силах поверить в то, что слова, только что услышанные ею, были сказаны ее мужем. Так, может, и сегодня, в то самое время, когда она старается подтолкнуть сына к отцу, тот в свою очередь говорит о ней гадости? И поэтому сын так безжалостен к матери?
Слезы катились из ее глаз, стекали по щекам на подбородок, Алла Андреевна едва успевала утирать их, и без конца сморкалась в носовой платок. «Надо успокоиться», – думала она, но тут же всхлипывала снова.

И когда в следующий раз взглянула в окно, там уже мелькали улицы города. «Что я делаю? В каком виде я предстану перед будущим руководством сына? Что они подумают, увидев мой красный нос?» Она заставила себя улыбнуться и думать только о хорошем. Только так можно привести себя в норму. Взгляд ее упал на сложенные на коленях руки дочери, в которых девушка держала темные очки. «А что, если...?» И Алла Андреевна как можно более бодрым голосом заговорила:
– Доченька, может, дашь мне померить твои темные очки?
На что та спокойно ответила:
– Нет. На них могут остаться твои микробы.

Из книги "Война в рассказах ветеранов"

Дело было в местечке близ польского города Калиша. Начальник разведки полка, капитан, натянув на лоб фуражку, накинул на плечо ремень планшета и сел за руль открытой трофейной машины. Рядом с ним расположился боец Иван Юрасов и, поправляя на голове шлем, только что обменянный «на время» у Васьки-танкиста, попробовал возразить по поводу поездки на передовую с помощью колесной техники: «Места здесь незнакомые. Как бы чего не вышло». Но капитан рявкнул: «Вперед!»- и машина рванула с места.

Иван сидел на заднем сиденье. Беспокойство не покидало его. И тут... Сидящих спереди срезало одной очередью. Ивана точно какая-то внутренняя пружина подбросила вверх и вытолкнула из машины. Но прежде чем сигануть в кусты, он успел сдернуть с капитана планшет. Немцы погнались за ним на легком танке. Иван нырнул в прибрежные кусты, спрятал планшет, сбросил сапоги и погнал вперед. Но... С техникой, как и с судьбою, не поспоришь.

Его взяли. Привели в Калиш, избили, допросили, подозревая, что он разведчик, но он настаивал, что он танкист: «Не видишь, что ли, шлем на мне?» Немцы снова на всякий случай его избили и бросили в подвал. Но наутро повели себя иначе: стали уговаривать работать на них. В это время по дому, в котором они находились, ударили из «катюши», и немцы попрятались. Иван дождался следующего выстрела, «под шумок» выбил стекло и... «утек» в сторону фронта, туда, где пожаром полыхали зарницы «катюш».

Пришел к своим, но не в свою часть. И началось «хождение по мукам», по допросам. Он помнит чужие, что-то подозревающие лица, требовавшие оправданий и объяснений. Было обидно. Казалось, что он уже доказал своими поступками верность Родине и присяге, но вот, на тебе, не верят.
Сидя в заточении, он вспоминал, как когда-то в Керчи, во время вылазки, при сближении с противником, троих человек прикончил противотанковой гранатой, двоих застрелил, одного заколол во время схватки, иначе бы тот задушил его, затем вскочил на ноги, отбросил тело немца в сторону и побежал как очумелый обратно в расположение части.

Что делать? Он остался один. Тут откуда-то выползает немец и наставляет на Ивана оружие: «Хенде хох, русиш!» Ухватился Иван за дуло автомата, отбросил противника в сторону, но уже в следующий момент они вновь бросились друг на друга. Не удержался разведчик и убил врага в поединке, а мог бы привести его к нашим под дулом автомата. Но... пришел «без языка». За это и был премирован... двадцатью сутками ареста, а немного позже – орденом Славы III степени.

«Эх, - вздохнул Иван, перевернулся на жестких нарах временной «тюрьмы» и провалился в сон. Ему снился английский танк «Валентайн», перископ в танке и сам он, Иван, запоминающий расположение немецких войск. Ага, это недавняя разведка, за которую меня орденом грозились наградить... Эх, хорош танк, легкий, подвижный, спрячешься в нем за зародом либо под крышей, в тени дома, и наблюдай себе в перископ.

Раздался скрежет отворяемой двери, и чей-то голос произнес: «Вставай. Там какой-то Васька к тебе приехал. И не один. С ним майор». Оказывается, это был тот самый Васька-танкист, с которым они накануне шапками поменялись, и шлем которого спас Ивана от смерти. Майор забрал Ивана «домой», предварительно отчитав «бдительных» работников «невидимого фронта». Добравшись до места, он заставил Ивана опустить отмороженные ноги в ведро со спиртом, после чего насильно влил в него стакан водки. И Иван снова встал на ноги.

Этими ногами дотопал до Одера. И даже переправился на другой берег. Туда, где уже который час ребята вели изнурительный бой. Кончались боеприпасы, и Иван получил приказ – доставить с другого берега снаряды. Он бросился к реке. А там, на понтонах навстречу двигались подводы. Но в них не было так нужных сейчас снарядов! Кроме того, по правилам, нельзя было ехать навстречу передвигающемуся транспорту. Что делать? Разведчик поднял над собой противотанковую гранату и крикнул что есть мочи: «А ну, все в сторону!» Ему уступили дорогу. И понеслась повозка через Одер, вначале в одну, а затем, уже груженая, в другую сторону.

Ну, все, привез. Сейчас бы отдохнуть. Но разгоряченная кровь не сразу успокоилась. В таком вот возбужденном состоянии и попался он на глаза штабному начальству, которое тут же поспешило опустить молодца на землю: поставили в караул у штаба полка. Вскоре начался ответный огонь противника, начальство юркнуло в укрытие, а Иван продолжал стоять на часах, подставляя свое тело под осколки рвущихся снарядов.
На этом война для Ивана закончилась. Но нескончаема Слава. Все три ордена Славы нашли его уже после войны.
©Елена Арапова

Любовь... к автобусам (отрывок из рассказа)

Проза Елены Араповой:

С тех пор как Лера поселилась в общежитии, у нее появилась непонятная тяга ко всем видам транспорта, в частности, к автобусам. Ей постоянно хотелось куда-нибудь уехать. Сидеть в салоне трамвая или автобуса и просто смотреть в окно, наблюдать за спешащими в свои дома пассажирами, представлять себе, как они заходят в собственную квартиру, снимают туфли и устало падают в уютное кресло. После вкусного обеда, приготовленного на большой кухне, они идут в просторную комнату, где ложатся на диван, берут в руки книгу и с удовольствием погружаются в чтение.

Как ей всего этого не хватало сейчас! Она знала, что и сегодня, придя домой, она не сможет без лишних проблем принять ванну, потому что в ней замочено детское белье – в смежной комнате жила семейная пара, и у них недавно появился карапуз. А вечером к соседке Ольге придет Леша, и ей опять придется придумывать предлог, чтобы не остаться нежиться на мягкой постели, а попросту раствориться в пространстве.

Как все надоело! Надо набраться смелости и сказать и соседям за стенкой, и Ольге, что они ей… немного мешают. Но как это сделать, никого не обидев? Она точно знает, что за ее словами последуют пространные объяснения, точнее, очень много слов с противной стороны, и все они будут о том, что она, Лера, могла бы иметь в виду, что… и так далее. Личное спокойствие она ценила больше всего и не хотела ввязываться в перепалку, которая принесла бы ей только проблемы.

Поэтому сегодня она в очередной раз стояла на остановке и ждала автобуса. На нем можно было снова… уехать в страну грез. Она не обращала внимания ни на внезапно начавшийся дождь, ни на струи воды, скатывающиеся с ее бровей, ни на капли, бегущие по ложбинкам возле носа и ныряющие под платье.

Автобуса долго не было. Люди устали ждать и побежали к подъезжающему трамваю. А Лера все стояла и чего-то ждала. Вдруг прямо возле ее ног остановились колеса автобуса, дверца любезно отворилась, словно приглашая войти. И она ступила на подножку.

Морда в шляпе (отрывок)

Проза Елены Араповой:

Морда… в шляпе (отрывок из рассказа)

Солнце нехотя закатилось за гору, и, словно сопротивляясь чьей-то воле, долго еще посылало лучи на нуждающуюся в тепле Землю. Но вот тени от деревьев исчезли, растворились в опустившихся на поляну сумерках.

Пашка с открытой книгой в руках сидел за столом, а напротив него уже целый час кипел от возмущения не замечаемый хозяином чайник, который, то надувая в негодовании щеки, струйкой выпускал пар из длинного рожкового носа, то грозно пофыркивая, разбрызгивал в разные стороны кипящую воду, то совершенно выйдя из себя, крайне обиженный невниманием, в благородном гневе, словно от отчаяния, принимался бешено бренчать крышкой.

Но Пашки здесь не было. Он был там, в книге, и, сидя в седле, рысью скакал по прериям, лихо набрасывал лассо на горячего скакуна, припадал к ногам обворожительной дамы в белом и с трепетом, в душевном волнении, просил ее руки и сердца.

Но вот появился опасный соперник. Он коварен и зол, он с беспощадностью убийцы преследует героя, прицеливается и... выпускает в свою жертву целую обойму. Пашка вздрогнул. Что это? Кто-то постучал в окно или это разыгралось воображение? Оторвав, наконец, взгляд от страницы, он перевел его на подпрыгивающую крышку. Так вот в чем дело!

Облегченно вздохнув, выключил плитку, но тут же нечаянно поглядел в окно. Боже... Оттуда на него взирала рожа свирепого убийцы! Отвратительная, продолговатая морда, показывая крупные, желтые зубы, словно отвечая на испуганный взгляд безусого мальчишки, с убийственной наглостью глядела на него своими холодными глазами и продолжала с чванливой презрительностью жевать жвачку, разевая при этом свой огромный рот, да так, что ковбойская соломенная шляпа буквально прыгала на макушке и едва не съезжала на лоб.

У Пашки волосы встали дыбом, по спине пробежала нервная дрожь. А его противник, невозмутимо и равнодушно посматривая вглубь сторожки, продолжал тупо стучать головой в окно. Тут Пашка вспомнил, наконец, о ружье и, преодолевая слабость в ногах, дотянулся до него, прицелился и выстрелил... в шляпу. Неотвязчивый субъект моментально среагировал – отпрянул от окна, и ночную тишину рассек удаляющийся конский топот.

Проза Елены Араповой: Я у себя... одна?

Проза Елены Араповой:

Глава первая

Ольга

«Боже мой, так пусто на душе. Хуже всего то, что ты, Ольга, знаешь, отчего это происходит с тобой. Оттого, что нет любви в сердце, ушла она... И давно. Не догонишь... Вроде бы за эти годы удалось-таки смириться с этим. Но почему-то именно теперь тебе невыносимо тошно. На протяжении последних двадцати лет твои будни были заполнены суетой и заботой о детях, а теперь, когда они выросли и вылетели из гнезда, кажется, что наступили сумерки. Почему? Да потому, что ты, Ольга, осталась на свете одна. Рядом никого нет. Все вокруг чужие. И у них у всех озабоченные, злые лица, которые своим видом словно говорят: «Меня руками не трогать! Укушу!»

Без сомнения, все это обостряет и без того тягостное чувство одиночества. На улицах города никто из прохожих никогда не улыбнется хотя бы... дежурной улыбкой. Никому ни до кого нет дела. Окружающие ведут себя так, словно постоянно ожидают удара исподтишка. И их опасения не напрасны. Стоит зазеваться, тут же пропустишь удар в челюсть. Чуть расслабишься, загнешься от удара ниже пояса. Джунгли, блин.

Постой-ка, о чем это я? О любви, ее отсутствии или об одиночестве? Да обо всем сразу! Потому что одно цепляет за собой другое, а в итоге... не хочется жить».

Ольга сидела в полупустом вагоне электропоезда и угрюмо смотрела в окно, за которым только что вылупившимися клейкими листочками, а потому помолодевшими ветками, мелькали ожившие после зимы деревья. Она не слышала ничего вокруг: ни постукивания колес на стыках рельсов, ни добросовестного объявления остановок женщиной-диктором, старательно произносившей немногочисленные слова, которых ей было явно недостаточно, чтобы всецело насладиться звуками своего голоса, поэтому проговаривала она их дважды, ни беседы трех пожилых дачниц, во всеуслышание обсуждавших сроки посева редьки.

Ольга Петровна ехала в столицу к дочери на свадьбу, на душе было неспокойно, мысли путались.

Отчего ей так тягостно и одиноко? Раньше такого не было. А когда это раньше? Лет пять назад, когда Степан еще жил дома, ей было гораздо хуже. Да, хуже! Тогда она мучилась ожиданием... его с работы, или от любовницы, или Бог знает, откуда еще. Память сохранила все, и тем более те моменты, когда на лестничной площадке наконец-то раздавались его тяжелые шаги. Она помнит, что нервы ее тогда были натянуты как струны, а сердце дрожало от неизвестности. Вначале слышался долгий металлический скрежет в скважине замка, потом дверь отворялась, и в кресло падала пьяная туша, которая буквально сразу же начинала храпеть.

Из своей комнаты, уже лежа в постели, она мысленно обзывала мужа всякими словами, но была довольна хотя бы тем, что он пришел домой, после чего успокаивалась и засыпала. Так было до поры до времени. Потом, уже после официального развода, хотя они продолжали жить в одной квартире, она заставила себя не тревожиться за него, просто внушила себе, что ей все равно, дома он ночует или где-то еще. Ведь теперь по документам они не муж и жена. И все равно ей было отчего-то больно, когда он в очередной раз не являлся домой. А отлучки его становились все длительнее. Пока не случилось то, что случилось.

«Ну почему это происходит именно со мной, – думала Ольга Петровна, сидя на скамейке по ходу поезда и наблюдая в окно за бегущими навстречу маленькими домишками, оттесненными на периферию пристанционного поселка огромными двухэтажными особняками. – Кому как не мне знать, что такое любовь. Ведь она пришла ко мне... в пятилетнем возрасте. Это было очень забавно», – женщина улыбнулась, вспоминая те нелепые поступки, которые она тогда совершала.

Она даже помнит тот день, когда, увидев из окна, что Санька появился на улице, бросалась к шкафу, перерывала все свои вещи, выискивая что-нибудь, по ее детским представлениям, шикарное, а затем с гордо поднятой головой выходила из ограды, чтоб продемонстрировать ему свой новый наряд. Дальше она павлином шествовала мимо парня и была очень довольна, когда он молча провожал ее взглядом. Подойти к нему она боялась, но думала, что можно просто пройти мимо него, что она и делала всякий раз на трясущихся отчего-то ногах. Может, он и сам предпримет какие-то шаги? Но какие? Заговорит с нею? А сможет ли она достойно ему ответить, ведь до сих пор она даже смотреть в его сторону не решалась? Не спроста она чуть не лишилась сознания, когда однажды он, в игре в прятки, будучи голевым, с завязанными глазами прижал ее в углу. Сердце тогда едва не выскочило наружу, и набатом стучала кровь в висках. Она прекрасно помнит то тревожно-сладостное чувство первой влюбленности, какими бы огрубевшими не были те слова, которые она сегодня применяет, вспоминая ту романтическую пору и себя, в то время чрезвычайно доверчивую и наивную.

Да, она была именно такой, и так продолжалось до тех пор, пока она с горечью не поняла, что наивным и доверчивым людям в сегодняшнем мире не выжить. Поначалу замкнулась в себе, затем научилась общаться по принципу «никакой болтовни по душам, только о делах.

Наверно, еще и поэтому ей сегодня так одиноко. У нее нет друзей. Она сама этого захотела.

Однако, видимо, она совершила ошибку еще в самом начале, когда очень давно, будучи наивной дурехой, согласилась выйти за Степана замуж, надеясь тем самым забыться и отойти от тяжких воспоминаний о своей столичной жизни. И она сделала это! Несмотря на то, что не любила. И когда в день свадьбы они со Степаном, окруженные шумной толпой, вышли из загса, она сказала себе: «Я буду хорошей женой. Пусть Санька завидует». Но ничего хорошего из этой затеи не получилось. Она не любила мужчину, который был рядом, и, очевидно, поэтому ничего не могла ему простить.

«В общении с ним... такое слово, как снисходительность, ушло из моего... лексикона, – продолжала делать открытия Ольга Петровна. – Где-то можно было бы пошутить, где-то что-то пустить на самотек, где-то просто рукой махнуть. А я буквально все слова и поступки Степана воспринимала слишком серьезно и не откликалась на его, подчас, неловкие шутки. Потому что не любила».

Мало того, иногда он раздражал своей нарочитой тупостью, как ей тогда казалось, специально делая вид, что он ничего не понял из ее слов. И она вместо того, чтобы покровительственно улыбнуться и отойти, начинала ему подробно и обстоятельно объяснять ситуацию, но когда убеждалась, что ее усилия напрасны и все бесполезно, срывалась на крик, полагая, что своей видимой бестолковостью он нарочно над ней насмехается, чтобы ее разозлить. К своему стыду, Ольга и до сих пор не разобралась в том, какие мотивы или... чувства тогда двигали ее бывшим мужем.

«А когда он начинал разговаривать со мною игривым тоном, тем самым, показывая мне свое дружелюбие, а, может, и любовь, я сердито отворачивалась, потому что знала, что за этим обязательно последует... интим на скрипучей кровати, в то время как за стенкой спят повзрослевшие дети, а у них... хорошее воображение. Как бы я стала после этого смотреть им в глаза? Да и соседи вокруг, а потолки в доме... картонные».

Вот если бы у них был отдельный особняк с множеством комнат, где они наверняка смогли остаться вдвоем, чего никак не могли себе позволить в их квартире, и чего она всякий раз с трепетом ожидала, потому что... ее муж был потрясающим любовником!

Особняк, особняк... Не захотел Степан его строить. Но зато с удовольствием переехал в хоромы к богатой вдовушке. Правда, это случилось через два года после развода. Получается, он отобрал у нее, у Ольги, ее мечту. И Ольга Петровна смахнула слезу, прекрасно понимая, что не особняк – причина ее слез, а то, с какой легкостью ее бывший супруг перескочил из одной постели в другую, более комфортную.

Ольга горестно усмехнулась. Надежды, надежды... Которые умирают последними. На протяжении чудовищно долгой совместной жизни со Степаном она все надеялась, что он станет таким, каким она хотела его видеть: любящим и надежным, а пока что день за днем у нее был повод сомневаться в том, что это когда-нибудь случится. Как может человек одновременно, и любить ее, и говорить ей гадости, после того, как она ему в чем-то отказала?

Постой-ка... Пожалуй, она знает причину. У Джейн Остин есть роман «Гордость и предубеждение». Так вот, виной тому... предубеждение, внушенное Степану его лже-друзьями, которые только и ждут удобного момента, чтобы вонзить нож в спину. Почему? Да потому, что она, Ольга, в свое время отвергла их ухаживания, и теперь они в отместку методично и регулярно наговаривают Степану про нее гадости.

То же самое можно сказать и об окружающих его женщинах. Они, несомненно, завидуют Ольгиной привлекательности и ее веселому нраву. Ах, тебе весело, и у тебя нет проблем? Так получай их! А у Степана, очевидно, недостаточно мозгов, чтобы сообразить, что к чему. Впрочем, для него эти наговоры были как раз кстати. Ведь именно они помогли его разыгравшемуся воображению представить некоторые ее поступки в выгодном ему свете и давали возможность действовать «по обстоятельствам».

Ну, например, то, что она отказывала ему в близости, друзья могли преподнести, как фригидность и посоветовать «рвать когти» от этой «снежной бабы». Какие дураки! Но он-то ловил каждое их слово и, придя домой, вымещал свое неудовольствие на ней. О какой надежности здесь может идти речь!

Хотя, если подумать... Всякий раз, когда что-нибудь случалось, она первым делом бросалась к нему, не смотря на то, что опять рисковала быть обвиненной во всех грехах. Особенность у него такая: если что-то не так, как надо, он всегда винил в этом окружающих его людей. Надеюсь, что теперь он изменился. С Кирой, его новой женой, много не поспоришь, она умеет ставить людей на место. Впрочем, есть у нее одно качество, которого не было в самой Ольге: она воспринимает мужчин такими, какие они есть и не стремится их переделать. Наверно, именно это ему и приглянулось в ней. Что ж, совет вам, да любовь...

Любовь.... А ее, Ольгина, любовь не состоялась.... Санька женился на другой. И вторая любовь тоже.... Напрасно она ждала его из армии. Его фамилия внесена в списки погибших и пополнила армейскую статистику.

О чем это я? А, вот о чем... Да, именно решительность Степана и умение действовать по обстоятельствам часто выводила из тупиковых ситуаций. Так было, когда вдруг на некоторое время пропал сын... Степан тогда объездил всю округу, но сына нашел... И когда им приходилось что-то делать для дома, руководящую роль она всегда предоставляла мужу. И на отдыхе... Однажды на болотистом озере она провалилась в воду. С какой нежностью и любовью он тогда держал в своих руках ее ноги, растирал их спиртом, согревал дыханием.

«Я чувствую, что нас и теперь соединяет незримая нить, и мне кажется, что стоит мне его позвать, он откликнется. Ведь неспроста он является ко мне во сне, где называет, как и раньше, «сладенькой», и, как и прежде, говорит, что любит меня с каждым днем все сильнее и сильнее». И Ольга Петровна затаенно улыбнулась.

Переволновался

Сенька вышел из общежития и зажмурился от яркого весеннего солнца. В душе у него что-то происходило. Сердце захлебывалось от ликования и сладко сжималось от ожидания чего-то неведомого. Он стоял на крыльце, запрокинув голову, с улыбкой подставляя лицо дуновению прохладного утреннего ветерка. Вдруг наверху что-то хрустнуло, с легким шумом пролетело у него перед глазами и рухнуло под ноги. Это была огромная увесистая сосулька. Упав с крыши пятиэтажного здания и ударившись о бетонное крыльцо, она и не думала разбиваться и теперь, как ни в чем не бывало, лежала у ног опешившего парня. Он в замешательстве повернулся, с опаской посмотрел наверх, скользнул взглядом по вывеске «Общежитие университета» и уставился на входную дверь.

Дверь как по команде отворилась, и в ее проеме появилась девушка. Она взглянула на Сеньку смеющимися глазами, движением ноги спихнула сосульку с крыльца и сбежала по лесенке вниз. Сенька в смущении отвернулся, но, тем не менее, краешком глаза проследил, как ледяное «чудовище», легко сдвинутое ее изящной ножкой, шмякнулось с крыльца на подтаявший снег и разбилось на несколько прозрачных осколков.

– «Вот это да!», – он вобрал в себя воздух и перестал дышать. Внезапно что-то толкнуло его в спину, и он ринулся за ней. Она шла стремительной, легкой походкой, окидывая встречных уверенным победным взглядом. Он летел за ней, натыкаясь на прохожих и каждый раз бросая бодрое «извините», пока вдруг не заметил, что до сих пор не дышит. От неожиданности он поперхнулся и остановился. Где это мы? Ага, трамвайная остановка. И она стоит неподалеку. Ждет. «Что за улыбка, обалдеть можно! А волосы, так небрежно разбросанные по спине... И ноги... От плеч». Сеньке так хотелось еще раз взглянуть в ее глаза, но внезапно он почувствовал, что не сможет этого сделать.

Она стояла в двух шагах от него, раскачивалась на каблуках и задорно посматривала по сторонам. Вот она усмехнулась, повела бровями, и ему показалось, что она украдкой взглянула на него. Сеньке отчего-то стало жарко, и он торопливо спрятался за спину высоченного парня.

Мимо стоявших на остановке людей, разбрызгивая талую воду, спешили куда-то машины. Брызги, вылетавшие из-под их колес, временами долетали до кого-нибудь из стоявших возле трамвайных путей и ожидающих транспорт пассажиров. Мало кто из водителей проехавших авто обращал внимание на их возмущенные возгласы. Кое-кто делал вид, что не заметил лужу, влетел в нее случайно, о чем искренне сожалеет, и извиняюще пожимал плечами, а кто-то вообще никак не реагировал: неподалеку был перекресток, и все сочувствующие шоферскому братству прекрасно понимали, что зеленый свет горит не так часто.

Но вот подошел трамвай, девушка вскочила на подножку, за ней длинный парень, последним вошел Сенька. «Дылда», как его окрестил Сенька, по-хозяйски разместился на верхней ступеньке, расставил локти и явно решил никого не пропускать вперед, совсем не замечая, что кое-кто, негодуя, торчал на подножке, мысленно возмущаясь размерами спины этого «доморощенного хама», из-за двухметрового роста которого нельзя ни увидеть ее, ни, тем более, наблюдать за нею.

– Как вас зовут? – спросил Дылда.
– По-разному. Кто как, – ответил звонкий девичий голос. Это она! «А я-то что? Почему молчу? Язык словно одеревенел... Трус, ворона, недотепа», – изнывал от досады Сенька. – Слюнтяй, курица неощипанная, – сжав губы, он продолжал мысленно обзывать себя, потому что знал, что ничто другое на него сейчас должным образом не подействует. – Спать надо меньше!»

Что это? Дылда договаривается о свидании с «его» девушкой! Нет, надо что-то сказать, как-то обратить на себя внимание. Но что сказать? Постой-ка, что это так стучит? Вот дурак, это же сердце. Но еще где-то грохает, совсем рядом... Ну и осел. Ясно, рядом. В висках... Но... что сказать? Что-то бы умное. И язык сказал:
– Отоварьте меня билетом, пожалуйста.

Когда говорил, чувствовал, что спина отчего-то взмокла. Уши горели, как два нагревательных прибора. «Уши сварили все мои мозги». Сквозь звон в перламутровых ушах и всеобщее ликование находящегося рядом народа он расслышал ее веселый смех. Кондуктор повернулась на голос и ехидно переспросила: «Что?» Дылда, не переставая смеяться, произнес:

– Слышь, паря, хочешь, я тебя и без билета отоварю?
«Она смеется! Я погиб! Это все... Вареный макарон! Хлюпик! Ничтожество!», – Сенька вцепился руками в боковые поручни, затем, не отрывая рук, повернулся лицом к дверце трамвая: «Уйти! Убежать! Исчезнуть!»

– Молодой человек, вы выходите? – послышался сзади старческий голос. – А, молодой человек? Вы что глухой? Не выходите, что ли? Тогда освободите... выход, – и старушка, протолкнувшись к двери, остановилась перед Сенькиной рукой и в нетерпении стала отрывать ее от поручней. И молодой человек открыл рот:
– Бесполезно, бабушка. Меня теперь и водой не отольешь.

Трамвай остановился, дверца отворилась, и Сеньку окатило водой из-под колес проезжающей мимо машины. Выпрыгнув из салона на мостовую, он постоял. Подумал... И сел в лужу. Перед глазами, как в немом кино, беззвучно проезжали автомобили, из-за поворота медленно надвигался трамвай.
Откуда-то издалека до его сознания донесся голос:
– Слушай, пощади, пожалуйста... Я больше не могу смеяться!
Он поднял голову. Перед ним стояла Она!